Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 5

1994

Петербургский театральный журнал

 

ЯВЛЕНИЯ ТЕНЕЙ ИЗВЕСТНЫХ ПОЭТОВ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА СО СТИХАМИ, как они были прочитаны при втором рождении подвала ?Бродячая Собака?.

ЯВЛЕНИЯ ТЕНЕЙ ИЗВЕСТНЫХ ПОЭТОВ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА СО СТИХАМИ, как они были прочитаны при втором рождении подвала «Бродячая Собака».

Спиритический сеанс проходил 27 августа 1991 года при большом скоплении народа. Город, еще только готовившийся вернуть свое первоначальное имя, возвращал самому себе одну из легенд — подвал «Бродячая собака».

За справками — пожалуйста в энциклопедию, за фактами и мемуарами — к любому из фаворитов «серебряного века»: все они бывали тут, в подвальчике со сводами, расписанными Судейкиным, все оставляли автографы в знаменитой «Свиной книге», все отдали этому тесному пространству часть энергии, которая, хочется верить, не покинула его до сих пор.

«Мы продолжали встречаться в „Бродячей собаке“, артистическом клубе, само название которого указывает на царивший там дух богемы. Артисты со степенными привычками и постоянной работой, „филистеры“ нашей касты, не жаловали „Бродячую собаку“. Актеры же, с трудом зарабатывающие на жизнь, музыканты, которых все еще ждала слава, поэты со своими „музами“ встречались там каждый вечер. Когда я говорю „музы“, то вовсе не хочу обидеть этих милых и славных женщин, быть может, лишь несколько необычно одетых, но обладавших незаурядной индивидуальностью. В клубе не было притворства, не было скучных штампов натянутости, а самое главное — там не придавали никакого значения социальному статусу гостя.

Один из моих друзей, художник, впервые привел меня туда за год до войны. Встреча, устроенная по этому случаю, отличалась даже торжественностью: меня подняли вместе с креслом, и, совершенно смущенная, я должна была благодарить за аплодисменты. Этот ритуал дал мне право свободного входа в закрытый клуб-погребок, и хотя я не питала особой симпатии к жизни богемы, но это обиталище находила очень уютным.

Мы собирались в подвале большого дома, вообще предназначенном для дров. Судейкин расписал стены: Тарталья и Панталоне, Смеральдина и Бригелла, и даже сам Карло Гоцци — все они смеялись и строили нам гримасы из каждого угла. Программа, которую показывали здесь, носила обычно импровизированный характер: какой-нибудь актер, узнанный собравшимися и встреченный аплодисментами, поднимался со своего места, пел или декламировал все, что приходило на ум. Поэты, всегда довольные представившимся случаем, читали свои новые стихи. Нередко же сцена вовсе пустовала. Тогда хозяин начинал пощипывать струны гитары, а как только он запевал любимую мелодию, все присутствующие подхватывали припев: „О Мария, о Мария, как прекрасен этот мир!“»… Так писала в воспоминаниях Т. Карсавина.

«Залай, „Бродячая Собака“!» — давно взывали афиши артистического подвала «Приют комедианта».

А она все не лаяла. Сколько помню — много лет шла какая-то вялая борьба за сам подвал во втором дворе на площади Искусств, 5, где когда-то бывали Сологуб, Гиппиус, Тэффи, Бальмонт, Маяковский, Северянин, Хлебников, Ахматова, Мандельштам, Белый, Блок, Кузмин, Гумилев, и где последние годы плодотворно работала кровельная мастерская и менее плодотворно — бомбоубежище. Отвоевав «Собаку», вывезя тридцать грузовиков мусора из расчищенного подвала, ликвидировав наводнение за неделю до первого открытия, нынешние директора «Собаки» позвали гостей.

И тут появилась она. Ее звали Чара. Несколько лет она была бродячей собакой этих дворов, спала на ступеньках кровельной мастерской, и педагог ЛГИТМиКа А. Олеванов подкармливал ее. Однажды он увидел, как собаку запихнули в фургон и увезли Кинулся в собачий приемник, нашел безбожно лохматую и все понимавшую Чару и стал ее хозяином. Теперь, спустя три года, вернувшаяся в эти дворы бывшая бродячая собака лаем приветствовала «Собаку» артистическую.

Было 27 августа, гости собрались в «Собаке», еще не остыв от событий путча, с глазами, воспаленными от телевизионных перегрузок. Н. Толстой кого-то радовал, кого-то раздражал образцами либерального советского красноречия, И. Фоняков приветствовал «Собаку» виршами, усталые актеры-спириты и режиссер А. Болонин понимали, что их спасли тексты Нонны Слепаковой, которые с некоторыми сокращениями, мы публикуем в этом номере.

«Собака» возрождалась капустником. Это нормально. Только так и можно. Не воссоздавать же всерьез манеру «серебряного века», порождая китч!

…Тогда я еще не знала, что первой «художественной» компанией, которая поселится в этом собачьем дворе, будет наша редакция. Что каждый день, проходя утром и ночью (обратно) по двору, где проживают пятьдесят бродячих кошек, а не собак, мы годами будем наблюдать ту затухающие, то возобновляющиеся строительные работы. Что среди старых коммуналок на третьем ярусе застекленной галереи появится редакционная каморка, куда (и это не станет отрицать ни один из членов журнала!) отчетливо перетекает энергия подвала (теплый воздух легче холодного…) Мы любим свою «конуру».

Когда этот номер отправляется в типографию… в «Собаке» ломают очередную стенку и бетонируют пол. Откопанная из-под обломков, она начинает дышать, подавая первые признаки жизни. Вчера в подвал приходил Э. Кочергин. Думаю, это его место, недаром и серия кочергинских рассказов в нашем журнале называется «Рассказы „бродячей собаки“». Может быть, он подберет художественные нити, которыми можно связать эпохи? И тени серебряного века снова произнесут что-нибудь…

М. Дмитревская


ТЕНЬ НИКОЛАЯ ГУМИЛЕВА

(Появилась со стеком, в тропическом шлеме. Читала мужественно, сурово, но не без некоторого кокетливого позерства, чуть носовым голосом).
«Послушай: далеко, далеко, у озера Чад,
Изысканный бродит жираф».

(«Жираф», 1907).
Сегодня, я вижу, твой взор опечален опять,
Особенно тонко поник алебастровый нос.
Послушай: вблизи, на Михайловской площади, 5,
Нашелся потерянный Пес.
Он праздник затеял, в знакомом подвале воссев.
Он тощ и замызган, но дивны изгибы хвоста:
Один амфибрахий, привольный и гибкий распев,
Равняется с ними! (Избрал я его неспроста!)
Собачьи зеницы старинным огнем налиты,
А шкура волниста, как моря нефритовый вал.
Нездешнего много все здешние видят коты,
Когда на закате он косточку тащит в подвал.
Продолжила с горечью:
Мне ведомы сказки не только про суд и расстрел,
И праздник «Собаки» тебе описать я готов!
Но нынче дождливо, и так тебя сплин одолел -
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме котов.
А значит, увы! — я тебе не смогу описать
Подвал подновленный, гостей средь бутылок и роз…
Ты плачешь? Послушай: вблизи, на Михайловской, 5,
Пирует вернувшийся Пес.


ТЕНЬ КОНСТАНТИНА БАЛЬМОНТА

(Изнеженно кутала горло меховым боа. Читала дерзко и капризно).
«Хочу упиться роскошным телом,
Хочу одежды с тебя сорвать!»
(«Хочу!»,1902)

Хочу быть признан, незабываем,
Хочу я славы нектар вкусить!
Хочу залиться свободным лаем!
Собачью шкуру хочу носить!
После этих слов из темноты донесся грозный собачий лай и рычаний. Тень Бальмонта остановилась, сделала во тьму извиняющиеся жесты и продолжала:
Пардон, собака! Не надо лая!
Здесь нет угрозы, скорее — лесть!
Ведь я о шкуре сказал, желая
Носить горжетку в твою же честь!
(Показала свой боа)
Хочу быть ведом собаке, кошке,
Траве и камню (хоть кирпичу!)
Хочу быть славен у каждой мошки!
Хочу — и буду! Я так хочу!
Известность множа, успех безбрежа,
В столичном шуме, в лесной глуши,
Пусть обо мне же, по-женски нежа,
Шуршат кувшинки и камыши!.
(Шаркнула и скрылась в темноте)

ТЕНЬ МИХАИЛА КУЗМИНА явилась в безукоризненном смокинге и немедленно начала подводить брови и губы перед раскрытой пудреницей. Директор «Бродячей собаки» Борис Пронин объявил ее появление следующим образом:
Михаил Кузмин!. Известно и детям,
Что дорог он нам не одним только этим!


ТЕНЬ МИХАИЛА КУЗМИНА

«Когда мне говорят: „Александрия“,
Я вижу белые стены дома,
Небольшой сад с грядкой левкоев,
Бледное солнце осеннего вечера
И слышу звуки далеких флейт».
(Из «Александрийских песен», 1907).

Когда мне говорят: «Бродячая Собака»,
Я вижу пламенный зев камина,
Расписной свод в розах и пташках,
Вина во льду, обилье съестного, -
Короче, все, чего нынче нет.
Когда мне говорят: «Бродячая Собака»
Я вижу детские ресницы Князева,
(Снова стала прихорашиваться)
Мальчика, самоубийцы, поэта,
Живописца Сапунова скептический рот…
Я слышу умолкший звук, жест недвижный вижу.
Когда мне говорят: «Бродячая Собака»,
Не вижу грязных ночных дворов и помойки мерзкой,
Но помню — здесь-то и начиналась
Страшная наша дорога забвенья, крови и муки,
Которую я вижу и тогда,
Когда не говорят мне: «Бродячая Собака»!


ТЕНЬ ОСИПА МАНДЕЛЬШТАМА

(Явилась в смокинге, на плечо которого была грубо нашита тряпица с лагерным номером 250891. Казалась до того истощенной, что директор Пронин поспешно вручил ей бокал шампанского и фрукты.)
«Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез».

Я вернулся в мой город, убогий до слез,
До дворов, до подвалов, где ежится «Пес».
Из могилы, из ямы родных лагерей
Ты вернулся сюда?! Так глотай же скорей!
(Быстро выпила, закусила)
Полюбуйся же черным, сырым вечерком,
Что, ввиду неименья, не скрашен желтком!
Петербург, средь твоих запустелых дворцов
Не найти мне живых, не сыскать мертвецов,
Потому что (надеюсь, меня ты простишь!)
Ни живых ты не ценишь, ни мертвых не чтишь!
Потому только я не хочу умирать,
Что решил «Петербургом» ты зваться опять!
Я по лестницам черным брожу, но в висок
Ударяет мне резкий, шальной голосок:
В этот момент раздалась оглушительная запись голоса Аллы Пугачевой, исполняющей в наглом мажоре песню на бессовестно исковерканные стихи Мандельштама:
Ленинград! Ленинград!
Я еще не хочу умирать!
У меня еще есть адреса,
По которым найду голоса!
Этот отрывок повторялся и повторялся. Тень Мандельштама делала возмущенные жесты, потрясала кулаками в бессильном гневе, но поняла — не перекричать, развела руками и скрылась во мраке.


ТЕНЬ ВЛАДИМИРА МАЯКОВСКОГО

(Явилась, естественно, в желтой кофте с бантом у ворота, в цилиндре. Директор Пронин пытался было не допустить ее к выступлению, памятуя о скандале, который сотворил в «Собаке»Маяковский в 1915 г., прочитав стихотворение «Вам!». Но удержать тень не удалось.)
«Вам, проживающим за оргией оргию,
Имеющим ванную и теплый клозет!»
(«Вам!», 1915)
(разумеется, рублено и сердито)

Вам, подчинившимся несуразью,
Бумагой талонов набившим пасть,
Как вам не стыдно общею смазью
Мазать принявших Советскую власть?!
Теперь, очутившись почти на свободе,
Орете вы, не добры больше к нам:
«Не нужны, мол, эти, вроде Володи,
Который продался большевикам!»
Я — не продажен! Мне очень странно,
Как вам не стыдно не понимать
Моей трагедии самообмана,
Которую знала и ваша мать!
Но выйти из моды — ищи дураков ты!
Мода меняется — трусу не праздную!
Я — модник! Я вылез из желтой кофты -
и перелез в незримую, красную!.
И красная вдруг против всяких правил
Приросла ко мне, выжгла, лишила сил…
И сам я пулей ее продырявил,
На нитки кровавые распустил!
В пулевую рану не суйте руки!
Разберитесь в сутолоке эпох!
Или — наймусь у бродячей суки
В темном подвале вычесывать блох!
(Сделав угрожающий жест, скрылась в темноте)


ТЕНЬ ВЕЛИМИРА ХЛЕБНИКОВА

(Явилась в опорках с торчащими портянками. В руках несла большую хозяйственную сумку, полную свитков рукописей)
(негромко и скромно)

Я, Велимир Хлебников, как Председатель Земного Шара, стоя возле истоков и корней всего сущего, всегда любил этими корнями игрятничать и играчествовать. Но, по присущей мне забывчивости, я ни разу не игрутничал с корнем слова «собака». Сейчас попробствую. (Тень развернула один из своих свитков и прочла, выделяя корень «соб»):

О, собачься, Собачень!
Что собишься собами,
Что собальствуешь собально!
Не собарыня собака — особняк не соблазнит!
Собность, особенность -
Вовсе не собственность!
Собачары и в подвале на собратьев рассобачь!
Было б собрание
И собутылие!
Сображай в Собаристане — особисту не пособь!
Было б событие
Без соботажников!
Присобачь к нам смельчаков,
И особо — Собчаков!
(Затем тень поклонилась в пояс и скрылась во тьме).


ТЕНЬ АННЫ АХМАТОВОЙ

(черное узкое платье, в руках — четки)
«Как-нибудь побредем по мраку…
Мы отсюда еще в „Собаку“.
Вы отсюда куда? — Бог весть»
(И пояснила величаво)
Я из «Поэмы без героя», 1941 год.
(Далее прочла)

Дорогие, я в царстве теней.
Но без страхов и без смятений
Из-под камня, из-под растений
Темный голос услышьте мой.
Пусть он будет вам вместо знака,
Что мы знаем — жива «Собака»,
Хоть бродячая, но, однако,
Воротившаяся домой.
Нисходила и я, бывало,
Под приманчивый свод подвала.
Здесь печалилась, ликовала.
Здесь читала стихи не раз.
Помяните нас, дорогие!
Вы — не мы, вы совсем другие,
Но у вас времена — тугие,
Как эпоха, ждавшая нас.
Миновавшие суд Господний
Тени Рая и преисподней,
Мы — устроенней и свободней,
Чем сидящие ныне здесь.
И, по свету или по мраку, -
Мы, оттуда, — еще в «Собаку»!
(И спросила с горьким сочувствием)
Вы, отсюда, — куда? Бог весть…

НОННА СЛЕПАКОВА
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru