Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 5

1994

Петербургский театральный журнал

 

"Окруженный вымыслом воображения..."

Я познакомился с Аркадием Иосифовичем двадцать четыре года назад в Нижнем Новгороде. Его туда прислали председателем Государственной Экзаменационной комиссии в театральное училище, в котором я тогда преподавал. Мне поручили съездить в аэропорт и встретить Кацмана. Я спросил: «Как я его узнаю?», мне ответили: «Узнаешь. Он такой один».

Была зима, довольно холодный день. Вечером прилетел самолет, встречали прямо на летном поле. Метель, жуткий ветер. Как самолет сел, не знаю. Пошла по трапу толпа уставших людей, и я еще издалека понял, кто из них Кацман, потому что, действительно он был такой один. Он спустился по трапу и пошел так, будто ему эту походку поставил Бежар, или он сам Бежар. Он шел и, конечно, кем-то себя воображал, Нансеном ли, покорителем Арктики. Развевались полы его дубленки, с которой я был знаком впоследствии двадцать четыре года, и она не состарилась, поскольку вещи его любили. Он шел, как сказал бы Станиславский, «окруженный вымыслом воображения». Это спутать невозможно ни с чем.

Вспоминаю такой эпизод — приезжали в Ленинград Элена Салло, художественный руководитель театра в Хельсинки. Была у меня на занятиях, и в последний день своего пребывания решила побывать на уроке у Кацмана. Я ей объяснил, что по средам Аркадий Иосифович читает лекции, и ей это будет неинтересно, поскольку русского она не знает вообще. " Я все равно пойду, я хочу на него посмотреть!" Я привел ее, познакомил с Аркадием Иосифовичем, она села слушать лекцию. Через полчаса я заглянул в аудиторию, а она мне сделала знак «не уйду». В общем, просидела она до конца, решительно не понимая того, что Аркадий Иосифович говорит. Я ее спрашиваю: «Что ты там делала? Поняла хоть что-нибудь?» Она отвечает: «Я такого театра давно не видела. Я ничего не поняла, о чем он говорил, но он сам — абсолютный театр. Это можно смотреть часами».

Я думаю, что педагогика не была призванием Аркадия Иосифовича. Больше того, в точном смысле слова он не был педагогом. То есть, он не владел педагогическими приемами. Вернее, у него были какие-то педагогические приемы, которые студенты усваивали в течение трехчетырех недель, и всегда безошибочно прогнозировали, какой сегодня или завтра будет применен педагогический прием. Дело не в этом. Он учил не педагогикой. Он учил благодаря тому, что он и был Театр, от начала до конца, и при этом не был богемой.

На него нельзя было обижаться, потому что то, чем он обижал людей, было проявлением его артистичности и детскости. Он проявлял мудрость в каких-то жизненных вопросах, иногда нам казалось, что это нечто противоположное мудрости — слова, действия и поступки Аркадия Иосифовича. Но во всем он был ребенком, поэтому ему так легко было ладить со студентами. Он легко с ними ссорился, легко мирился, потому что он был и духовно, и психологически не чужой для них человек.

Мы вместе пережили его огромные, можно сказать, феноменальные удачи для театральной педагогики, и очень большие неудачи последних лет, когда не клеилось, не получалось воспитание, потому что не получалось большого художественного результата.

Он не мог этого пережить. Я думаю, что это единственная причина его такого внезапного ухода.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru