Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 6

1994

Петербургский театральный журнал

 

Окно в Мюльхайм

Марина Дмитревская

«„Ревизором“ Гоголь, в сущности, не хотел никого обижать. Но от удовольствия опрокидывать и переворачивать он как художник тоже не мог отказаться».
Абрам Терц. В тени Гоголя.

«Несмотря на способность образов жить своей самостоятельной жизнью, ваша активность является условием их развития».
Михаил Чехов. О технике актёра.


Сцена 1

Санкт-Петербург. Зима. Подвал «Приют комедианта». Низкий потолок. Полутемно и сыро. Сергей Дрейден в кроссовках и ушанке, после спектакля «Немая сцена», один. С книгой.

Дрейден (читает). «Ум и желудок мой оба голодают. Гоголь — Пушкину, октября 7, 1835, СПб…»

Роберто Чулли, в чёрном пальто, вошёл, останавливается. Оба в испуге смотрят несколько минут один на другого.

Чулли (через переводчика). Я пришёл к вам с тем, чтобы сообщить вам преприятное известие. Позвольте предложить вам поехать ко мне на фестиваль. В Германию. В Мюльхайм на Руре.

Дрейден (через переводчика). Вы знаете, а мне это нравится! И так вовремя! Я ведь «Немую сцену» уже давно не играю, только вот сегодня, по случаю, и чувствую — не развиваюсь. И чем бы, думаю, спектакль оживить? А тут вы. Так приятно.

Очередь в немецкое посольство была длинная и ежедневная. С. Дрейден приходил в эту очередь в длинном и странном чёрном пальто и почему-то сообщил мне, стоявшей рядом, что поедет в Мюльхейм в этом самом пальто…

… Первым, кого я встретила в белоснежном коридоре белоснежного отеля, приехав в Германию на фестиваль «Театральный ландшафт России», был Дрейден в чёрном пальто. Стояла жара, он уже шёл в театр готовиться к спектаклю, но успел рассказать, что в Мюльхайме замечательно, только он, прожив здесь уже три дня, совершенно не распознал, что может по утрам бесплатно завтракать в ресторане отеля. Поэтому, взяв термос («не делайте этой глупости!»), каждое утро он отправлялся на кухню и, попросив: «Хот вота, плиз…» («Hot water, please…»), возвращался в номер и заваривал себе и своей семье чай…

Я приехала именно в тот момент, когда возможность ежедневной «халявы» стала ясна, и три утра без ананасового компота откликнулась в душе Хлестакова горькой обидой и искренним возмущением. «Это что здесь за гостиница, — жаловался он Городничему на первом спектакле. — Не кормят вообще! Ходишь, просишь: „Хот вота, плиз… Хот вота плиз…“ А есть хочется. Какой скверный городишко!»

А Городничий (конечно, на сей раз городничий маленького заштатного Мюльхайма на Руре) искал ощупью номер комнаты, где проживает «инкогнито проклятое» и, нащупав, сообщал немецкоязычной публике (то есть, показывал «на пальцах» найденную в темноте цифру: 212. Это был номер Дрейдена в отеле «Conti»…

Прожив несколько дней в Мюльхайме рядом с Дрейденом, к тому времени уже подробно написав о «Немой сцене» и её природе, я имела возможность не просто ещё раз убедиться в живой импровизационной природе этого уникального моно-спектакля, но с близкого расстояния почувствовать «способ репетирования», а вернее — увидеть способ жизни актёра Сергея Дрейдена в связи со спектаклем «немая сцена».

Есть очень немного художественных натур, для которых творческий и жизненный процесс («землю попашем — попишем стихи» не разделяются во времени и пространстве, а составляют общий поток жизнетворчества. Здесь не стоит вспоминать Евреинова, «театр для себя» C. Дрейдена — это другое, это не творение собственно театра, а существование, органический процесс творчества как такового, не ограниченный никакими рамками и законами отдельно взятого искусства театра и не имеющий содержанием эстетизацию жизни. Дрейден живёт так потому, что живёт так, а не потому, что понимает жизнь как театр. Он сам по себе — театр, и для того, чтобы быть театром, ему не нужно осознавать действительность как театральную материю, но постоянный процесс его творения вбирает окружающую жизнь и превращает в театр то, что театром не было. Он адаптирует нетеатральную действительность к себе, то есть к театру ка таковому.

Он владеет окружающим пространством.

Куда приехал Хлестаков? В провинцию. Пусть даже немецкую, но провинцию. В Мюльхайм.

Откуда приехал Хлестаков? Да из столицы! Из самого Санкт-Петербурга!

На этой драматургии, хотя и по-разному, построил Дрейден свой мюльхаймский сюжет из двух представлений «Немой сцены». Дважды «немой», потому что знающая интригу «Ревизора» немецкая публика, естественно не понимала ни одного конкретного слова из гоголевского текста и дрейденовских «отсебятин». И в этом была свобода!

Как обещал Хлестаков провинциальным чиновникам решить в Санкт-Петербурге все их проблемы! Только дайте денег, немецких марок — и всё решу! Потому что Петербург — это Петербург, там всё есть, только денег нету. Там всё большое, великое (да, да, у вас здесь — маленькое, а у нас — великое). Даже то, что у нас маленькое — лучше, чем у вас большое. Вот рыбка корюшка и ряпушка…

Накануне, как выяснилось, Чулли угощал Дрейдена каким-то блюдом из акулы в театральном ресторанчике «Мама Роза»… И что эта огромная акула (хотя, конечно, почему бы и не акула?) по сравнению с нашей малышкой корюшкой и ряпушкой?! Кажется, ещё ни на одном спектакле Городничий не обгладывал рыбьи косточки с таким ностальгическим сладострастием и законной национальной гордостью, ибо корюшка и ряпушка точно неизвестны сытой Германии.
 — Если бы были деньги — я бы не играл здесь, давно бы уехал, — признавался Дрейден-Хлестаков на втором спектакле. Какая-то публика не та, надо в другое место…

И преодолевал «языковой барьер» самым естественным образом: при первой встрече Городничий и Хлестаков у него стали общаться… через переводчика (потому что — полное непонимание, верно ведь?). Как он сам — с Чулли в «Приюте комедианта» с низким потолком… Он «плёл, плёл и не сбивался», пользуясь всеми наречиями мира и путал французский с англо-нижегородским так, как может это сделать только наш выдающийся соотечественник.
 — I am Russian actor! — бил себя в грудь, настаивал Хлестаков, и восторженный, замороченный зал, и задёрганный переводчик Филлип («Переводите! Она говорит, что мне не идёт палевое платье! Ты правильно перевёл? Палевое!») верили в то, что он говорит правду — Russian actor. Michael Chekhov… Hohol… Sehr schon!

Но когда Дрейдена интересовала публика да ещё успех? Он играл для Роберто Чулли, «городничего» Театра на Руре, который тоже сам по себе — персонаж театра, обожающий колоритные типы, театральную игру и жизненную клоунаду. Он вписывает себя краем в вахтанговскую традицию, но, думаю, идея тотальной театральности по Евреинову нашла в нём непоказное (и, вероятно, им не осознаваемое), но глубокое воплощение.


Сцена 2

Мюльхайм. Кабинет Чулли. Высокий потолок, цветущая магнолия за окном. После спектакля. Входит С. Дрейден с букетом цветов и в чёрном пальто. Присутствующие аплодируют.

Дрейден. Без чинов. Прошу садиться. Я не люблю церемоний, напротив, стараюсь проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться…

Все аплодируют.

Дрейден (раскланявшись и воздев затем руку). Роберто! Я не случайно приехал к вам в этом пальто, Роберто! Потому, что когда петербургской зимой вы пришли ко мне в «Приют», вы тоже были в чёрном пальто, Роберто! А это пальто я получил два года назад в посылке с гуманитарной помощью. И когда я увидел вас, я подумал: уж не вы ли, Роберто, прислали мне два года назад это пальто, чтобы я приехал в нём к вам в театр?! (Поднимает руку, и становится виден «секрет» пальто: отверстия типа дыр под мышками). Спасибо, Роберто!

Чулли (отстранив руку с сигарой, улыбаясь). Я подарю вам пальто.

Дрейден. Нет, Роберто! У меня в Петербурге много есть пальто… тридцать пять тысяч одних пальто… и я тоже могу прислать вам… Вы какое любите? Вот! И будем обмениваться.


Немая сцена

В фильме «Окно в Париж», где С. Дрейден сыграл главную роль, опять прикрывшись кинопсевдонимом «С. Донцов», его герой-идеалист учитель Николай Иванович, никак не хотел остаться на вечном празднике парижских бульваров. Играя на дудочке, он, Орфей из коммерческого лицея, гипнотизировал и уводил за собой цепочку учеников. Уводил от сытой «халявы» и бульварных заработков — обратно, в грязный криминогенный Петербург. А как же иначе! Побыли — и довольно. Домой! Домой!

Как очевидец могу документально зафиксировать полную идентификацию. То есть, Сергей Дрейден вёл сам себя в жизни так же, как его киношный герой. Он легко встретился и легко расстался с сытой Германией, благодарный ей так же, как она была благодарна ему. Он радовался тому, что был в Мюльхайме неделю (не много, но и не мало, а в самый раз). Домой! Домой! Он аккуратно, как книжку Гоголя, закрыл за собой «окно в Мюльхайм» и поехал репетировать Просперо. Свою роль.

Марина Дмитревская

Кандидат искусствоведения, доцент СПГАТИ, театральный критик. Печаталась в журналах «Театр», «Московский наблюдатель», «Театральная жизнь», «Петербургский театральный журнал», «Аврора», «Кукарт», «Современная драматургия», «Фаэтон», «Таллинн», в газетах «Культура», «Экран и сцена», «Правда», «Известия», «Русская мысль», «Литературная газета», «Час пик», «Невское время», научных сборниках, зарубежных изданиях. С 1992 года — главный редактор «Петербургского театрального журнала». Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru