Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 7

1995

Петербургский театральный журнал

 

Огни большого города

«Белые ночи» (по мотивам Ф. М. Достоевского и Э.-Т.-А. Гофмана). ТЮЗ им. А. А. Брянцева. Режиссер Григорий Дитятковский

Первым великим режиссером на берегах Невы был сам император Петр. Решительной рукой инсценировщика трансформировал он историю страны, вымарывая старый текст страницами. Пустое пространство болот и островов в дельте реки стало сценической площадкой. Воздвигались декорации лучших итальянских сценографов. Статисты свозились батальонами. Рабочие сцены держались в узде многочисленных заведующих режиссерскими управлениями. Мизансцены рождались волевым умом, с шекспировским размахом драматурга и художественного руководителя. Эпическая драма «Разгром шведов под Нарвой» и трагедия «Отец казнит предателя-сына» породили мощную волну последователей — от Сумарокова и Озерова до Леонова и Вишневского.

Город строился как подмостки.

В поисках новых форм государь-батюшка не уступал ни тезке из туманного Альбиона (см.«Пустое пространство»), ни К. Г. Треплеву. Вид на озеро (Маркизову лужу). Ровно в полночь, когда взойдет луна…

Луна не взошла.

Ровно в полночь наступил прозрачный сумрак, блеск безлунный. Белые петербургские ночи вторглись импровизационной стихией, непредсказуемой и неизбежной, как сметающая пыль кулис волна далекого Океана — вздымающая этот город, погружающая его в невскую пучину, заставляющую ощутить дыхание Природы, пред которой бессильны все ремарки режиссерского экземпляра.

Расписанная по выходам, регламентированная пьеса пасует перед аномалией питерского наводнения и перед оксюмороном светлой летней ночи. Город застывает в дрожи, осознавая себя наедине с собственной Судьбой. Надо бы снять шляпу и задуматься, почтить молчанием свою участь. У города едет тщательно уложенная крыша: инженер Германн, титулярный советник Поприщин, недоучившийся студент Раскольников, сыновья сенатора Аблеухова и филолога Одоевцева мечутся в беспамятстве: марево белой полуночи распахнулось перед ними не башмачкинской шинелью, но мантией Фердинанда VIII, короля Испании. Великая империя со всеми ее подданными легко умещается в черепной сценической коробке, как в скорлупе грецкого ореха…

Вальпургиева ночь выводит на лунные поляны нечисть — белая ночь гонит на неотличимый от света софитов белесый сумрак всех подпольных Чацких или Треплевых, магистров сцены, воплощавших в неизданных экспликациях самые великие постановочные шедевры, обреченные на неизвестность…

Город сиятельных лучевых першпектив, массивных колонн и золоченых шпилей поддерживается флегматичными и суровыми Атлантами с Миллионной улицы.

У изнанки города — свои домовые, мечтатели-полуночники с Разъезжей, Гороховой, Кирочной, вылезающие на поверхность из подполья, как из складок занавеса, из суфлерской будки; как наши подспудные желания, в которых самим себе нам страшно признаться, выползают из небытия в тот промежуток времени, когда смешиваются сон и явь, ночь и день…

Мечтатель — это звучит сентиментально?

Мечтатель защищен, как броней, своей мечтою — от той реальности, где он всего лишь жалкий служащий некоего разряда некоей канцелярии. Да это ли его подлинное величие? Оно раскрывается лишь белой ночью, когда он распахнет свою мечту — и на ее изнанке вы увидите россыпи звезд и самих себя в сказочных облачениях.

Мечтатель — ваш Вергилий, ваш Оле-Лукойе. Но лишь до первых петухов — тогда час его торжества минует, и он прошествует мимо вас — только и мелькнет его потертый походный сюртук. Он хмур и озлоблен, как лишенный трона потомок крови, как нерасквитавшийся с королем Гамлет (всех прикончил явившийся эпизодом раньше Фортинбрас) — не смейте отнимать у человека его мечту!

Худо будет.

Из-под благодушной физиономии Макара Девушкина выглянет злобный оскал Щелкунчика — поди разберись, что здесь маска? что - лицо? маска и есть лицо… — и кошмар призрачных сновидений окутает вас своим мороком, задурманит, закружит — как многих и многих до вас, утянет в трясину другого, ирреального мира.

Вы остановились? вы заговорили с ним? вы сделали первый шаг?

Ему даже не нужно знать вашего имени — он уже нарек вас по своему — и если вы не стряхнете с себя это наваждение — то кончите тем, что сами обратитесь в фантом, в порождение его неуемной фантазии, в грезы и мечты.

Впечатлительные и одержимые сильные личности (см. выше) не устояли перед соблазнами помаячившего перед ними города-призрака, города-фантома. Готовые поверить его сценической условности, они увлеклись — и навсегда пропали, превратившись из людей в персонажей, в вечных странников бродячего сюжета города-мифа.

Они сгорели в одночасье, слетевшись, как мотыльки, на огонь софитов — фонарей, отражающихся в неспешной глади Охты, Карповки, Пряжки, Лебяжьей канавки… Не их ли падшие души мерцают в полуночной мгле сомнительными маячками, сбивая с пути будущих жертв города-героя?

И только сентиментальные барышни, чуждые греха, не ведающие, подле какого ужасного места прорастает их судьба, не знающие, чем опасен и прекрасен этот город — навсегда защищены от него. Растущие как придорожная трава, обитательницы домика в три окна с мезонином почти равнодушны к месту своего обитания: им что Петербург, что Тверь, что Саратов — за всю жизнь свою им суждено увидеть лишь крохотную часть суши: нелюдимые, они равно благожелательны и приветливы, ибо просты и бесхитростны; Божьи твари, они просто невосприимчивы ко злу и не ведают его тайной силы, а потому — спасутся.

Настенька ни разу в жизни не была в театре, пока не попала в оперу на «Севильского цирюльника».

Испанец Фигаро, француз Бомарше, итальянец Россини… — кто они ей? Огромный мир сцены — иного, недоступного ей мира, краешком приоткрылся ей — достаточно, чтобы почувствовать его чуждость, чужестранность. Напрасно возбужденный спутник, этот бес из табакерки, андерсеновский трубочист уводит пастушку на край света, открывая ей звездное небо под колосниками. Нет-нет, она привыкла жить дома, в покое и уюте, и что ей звездная бездна над нами и мучительная пропасть нравственных парадоксов внутри нас? Ах, оставьте. Не нам судить. Не нам решать. Уж как сложится…

И его решительное желание непременно устроить ее судьбу: я пойду! я найду вашего любимого! — немедленно наталкивается на безмолвный вопрос в ее глазах: да разве можно так? да разве ж судьбу можно устроить? да разве это в чьих-то силах? смешной вы, добрый человек!.

Между тем он, вечный корабельный гном театральной шхуны, один из тех, без кого не вертится поворотный круг, не зажигаются фонари и не позвякивают утренние трамваи — слит с этим огромным миром, он готов ей преподнести сочинения бесчисленных фантазий человеческого гения, растворенных в его беспредельных пространствах. А ей не надо какого-то придуманного мира. Ей достаточно несколько метров земли Божьего мира, а не каких-то подмостков… Его хищный глазомер простого столяра, знающего, как устроен мир, ибо его мир — это театр, в котором все устроено — и ее наивный взгляд сквозь все эти вещи; созданные, как и все — не нами…

Его плавные театральные жесты, летящая трость фокусника и клоунские фалды — и ее хождение пешком, выдающее нарочность планшета и побеленного кирпичного задника. Своим появлением она обытовляет среду, разрушает созданный по мановению трости условный фантастический мир — одним прикосновением своего стоптанного башмачка.

Их соединило колдовство белой ночи — их, посланцев разных миров, которым не сойтись никогда, покуда существует граница рампы.

«Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений…»

* * *

Зритель в ТЮЗе осваивает сцену. На «Записках Поприщина» и «Преступлении и наказании» он посажен лицом к железному занавесу, на третьей «Петербургской повести» театра — «Белых ночах» - лицом к кирпичному заднику. Впереди и вверху видна вся театральная машинерия — кроме той, подводной части, что — внизу… Это рабочие тросы, трубы, штанкеты кулис и есть декорация.

В пространстве города-театра…

…бродит театральный домовой, обитатель закулисья, называющий себя Мечтателем (Валерий Дьяченко), а мог бы — Сочинителем, а мог бы — Рассказчиком: ему памятны многие театральные сюжеты, они не пылятся, как романы Вальтера Скотта, в кованом сундуке того серьезного юноши, что появится вскоре в сюжете — они роятся вокруг героя четверкой сорванцов, они наперебой спешат заявить о себе, напоминая: «и я!», «и я!» — они взорвут изнутри пространство его воспаленного сознания…

…слегка робея, шествует случайно забредшая девушка — не из зрительного зала, это очевидно, оттого ей и неведома особость закулисья (Ирина Коваленко). Сыграть ум или глупость, будучи соответственно тупым или же семи пядей во лбу, наверное, несложно при известных навыках. Сыграть безыскусность? оксюморон, достойный белых ночей…

Такую круглолицую, полнощекую Настеньку, такую не от мира сего (театра-города) нафантазировать невозможно. Простота и безыскусность ее облика (только посмотрите, как она жует круглое и румяное яблоко и шмыгает, заплаканная, носом) и заставляет закулисного домового совершать невообразимые прыжки и пируэты… Все тщетно. Да и не его это амплуа — герой-любовник. Совсем не его.

Герои-любовники такими не бывают. Они бывают… и фантазией Мечтателя из-под планшета вызывается именуемый Жильцом владетель Настенькиных помыслов (Борис Ивушин). Как театральный Вельзевул из преисподней (он и впрямь антагонист Мечтателя) — строгое бледное лицо, романтический профиль, длиннополый плащ… Полноте, таким ли он был, ее названый суженый? Отнюдь. Таким его видит преображающий театральный взгляд Мечтателя. Впереди Гостя бойкие слуги просцениума волокут сундук с Вальтером Скоттом — зачем Гостю иное имущество? Маска коварного соблазнителя, таинственного незнакомца, сошедшего словно со страниц этих самых романов… «Я встречусь с ним!» — бросается Мечтатель. Им не встретиться никогда. Тот, натуральный, живой — не этот, книжный — он из другого мира, к нему и уйдет Настенька. Сценический его двойник, его образ медленно и плавно возьмет девушку под руку, и они, счастливые, удалятся вдоль парапета набережной…

«Вы говорите слишком изысканно, будто книгу читаете… Говорите как-нибудь иначе». — «Я иначе не умею».

Мечтатель умеет говорить лишь на языке сцены, высокопарном и никакого отношения к действительности не имеющем. На языке сказок Андерсена, новелл Гофмана и опер Россини.

Порхающий шелк занавесей («фирменная деталь» сценографии Эмиля Капелюша) легко порхает над деревянными перилами петербургских набережных. «Венеция!» — чудится ему в петербургском воздухе — и в недвижных водах Крюкова канала отражается Прекрасная блоковская Незнакомка, Розина (Татьяна Иванова) — какой была бы Настенька в вымышленном оперном мире… Грациозный танец, струи восхитительных белоснежных волос… наряды… голос… пластика рук…

Вот она одной природы с почти чаплинским бродягой Валерия Дьяченко — героем высокой мелодрамы, огней большого города, неотличимых от огней рампы: прекрасная неземная Розина, графиня, цветочница, инезилья, маркитанка — и шут, трубочист, механик, черный клоун, щелкунчик.

Земная, молящаяся не театральным богам Настенька ему не пара.

«Знакомо ли вам слово никогда?»

Мечтателю оно ведомо: у него в запасе вечность — а Настенькин век короток: бабушка, состарившаяся при ней, тому неотвязчивым (булавкой пришпиливает!) напоминанием. (Лиана Жвания демонстрирует в этой крохотной роли почти цирковой эффектный номер; ее Бабушка тоже порождена пересказом Мечтателя простой Настенькиной истории: комическая сценическая старушенция, родственница пиковой Графини, бабушки Хрюминой и прочих их сверстниц…)

Сойдя на грешную землю, Мечтатель обрекает себя на судьбу андерсеновской русалочки; только в еще более проигрышном варианте — уж больно зауряден и жалок окажется он в человеческом обличии. Валерий Дьяченко уже сыграл два возможных варианта дальнейшей дневной петербургской судьбы своего героя: тронувшийся, не выдержавший перегрузок Поприщин — снова ушедший в реалии потустороннего мира (герой сбегал в пустой, пугающий безлюдьем зал с наполненной зрителями сцены) и замкнувшийся в скорлупе своего невысокого рассудка Лужин, хватающийся, как за последнюю соломинку, — за свои жалкие, мелкие принципы. Аксентий Иванович, Петр Петрович, снятся ли вам белыми ночами потерянные судьбы мечтаний ваших?

Заботливая белокурая Розина нежно уложит Мечтателя на трапецию — шаткий мостик, перекинутый через реку забвения — в такт мелодии заструятся шелка занавеси, кудри Розины, воды Фонтанки и Мойки… и река забытья унесет несчастного Мечтателя куда-то ввысь — словно прибывающая волна Океана грозит смыть с лица земли город-морок, сохранив лишь его Хранителя…

Светает.

Леонид ПОПОВ

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru