Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 7

1995

Петербургский театральный журнал

 

Солнце уже позолотило флюгер на крыше замка

Ш. Перро. «Синяя Борода». Кукольный театр Сказки. Режиссёр Игорь Игнатьев

Господа! Есть ли у вас свободное время или нет его, являетесь ли вы с детства поклонниками вечно неожиданного искусства театра кукол или как раз наоборот — ни разу не переживали в нём незабываемых ощущений, есть ли у вас дети, которых необходимо занять не без пользы, или вы предпочитаете развлекаться без них, более того — являетесь ли вы изощрёнными и даже профессиональными завсегдатаями театральных залов или совершенно случайно взяли в руки этот журнал, — как бы ни сложилась ваша судьба до сих пор, Господа, вникните в эти слова: СОЛНЦЕ УЖЕ ПОЗОЛОТИЛО ФЛЮГЕР НА КРЫШЕ ЗАМКА, и потому ступайте на спектакль «Синяя Борода» — вы об этом не пожалеете.

Пожалуй, Игнатьев прав, и, действительно, ничто не может сравниться «по занимательности, душещипательности, драматичности и лиричности» с этой «потрясающей, таинственной и захватывающей» историей. Во всяком случае, если в сценическом прологе «Синей Бороды» эти слова звучат обещанием и предвосхищением забавного зрелища, то в финале спектакля сомнений в их справедливости не остаётся ни у кого.

Сказка эта, впервые напечатанная Перро в самом конце XVII столетия, послужила сюжетом пьес, опер, балетов, оперетт… Но вряд ли кто решался показывать её детям. Рассказывать — это ещё куда ни шло, но показывать! Согласитесь, какой бы вариант текста ни лежал в основе, в каком бы жанре ни ставился спектакль — факт остаётся фактом: шесть таинственных убийств имеют место быть. Разыгрывать их перед зрителем или нет — право постановщика, но не упомянуть об этом нельзя.

Признаться, после спектакля «Театра Сказки» вы так и не поймёте, по какой причине «давным-давно в средневековой Франции» человек с синей бородой отрубил головы шести своим жёнам. Поручимся, однако, что вы догадаетесь, почему спаслась седьмая жена, оказавшись достойной европейской сестрой Шехеразады. Она осталась жива, потому что БЫЛА НАСТОЯЩЕЙ ФРАНЦУЖЕНКОЙ!

Да-да, каждая сцена спектакля заканчивается гимном в честь главной героини, в котором рассказчики словами автора инсценировки Игоря Игнатьева настаивают на том, что как раз в тот момент, когда любой на месте Мари «расстроился бы, впал в панику, опустил бы руки, наконец», она достойно выходила из безвыходного положения — именно потому, что была настоящей француженкой.

Если у кого-то подобная идея спектакля вызовет протест, разочарование или отнимет последнюю надежду, мы призываем вас уловить в этих словах иронию и абсурд, которые придают постановке обаяние, энергию и составляют её остроумные парадоксы.

Создавая для спектакля текст (вероятно, он рождался как сценарий, где учтены не только реплики персонажей, но возможные жесты, интонации, цвет и звук) или преобразуя чужую драматургию согласно собственным постановочным задачам, Игнатьев «проявляется» в каждом спектакле узнаваемым режиссёрским почерком. Его работы отличаются гарантированным уровнем постановочной культуры, использованием одних и тех же по системе управления («неуправляемых») кукол, приёмом рассказывания сказки.

Художник Анна Игнатьева организует пространство сцены и создаёт кукол, на которые, легко представить, как могут жаловаться актёры-кукольники (непонятно, мол, что с ними делать). Режиссёр Игорь Игнатьев, знающий, что делать, включает их в систему режиссёрского спектакля, где всё оправдано: и сами куклы, и актёр, существующий рядом с ними самоценно, но не самодостаточно. Таков их творческий альянс.

«Синяя Борода» вписана в ряд предыдущих постановок театра, но воспринимается как блестящая удача, достойный результат определённого этапа творческого пути. Знакомые приёмы обрели здесь завершённость и удивительно органично легли на материал, необычный для детского театра. Может быть, в спектакле и нет открытий, но каждый его компонент — от интонаций и жестов до художественного и музыкального оформления — оправдан, содержателен и свидетельствует теперь уже о до конца сложившейся театральной системе.

Давно, где-то в районе «Ливерпульской гавани» (1988 год), началась закладка фундамента будущего замка: от спектакля к спектаклю Игнатьевы строили в Петербурге свой театр. Сегодня уже можно украсить вензелем это строгое и красивое «здание».

***

Приём рассказывания сказки чрезвычайно распространён в театре кукол. Разного рода ведущие часто преграждают зрителю путь к сказочному сюжету, иногда превращая спектакль в повествование с картинками.

Игнатьев преодолевает пресловутую иллюстративность театра кукол, всякий раз драматическим действием преобразуя «рассказ» в «показ».

В «Синей Бороде» застывшие на сцене актёры с открытием занавеса оживают, привлекая внимание изяществом и плавностью жестов. Устанавливая на высокой подставке огромную книгу, открывая первую страницу, они ведут сценический пролог. Пока это только рассказчики и, кажется, в меру таинственными интонациями они будут смягчать ужасные события сказки. Но как только с неожиданно громким скрипом закрылись нарисованные в старинной книге бумажные двери, началась серьёзная игра в рассказывание довольно жуткой истории.

Строгое деление каждой роли на две — ведущего и героев «Синей Бороды» — позволяет актёрам сначала сообщить зрителю и обозначить для себя обстоятельства следующей сцены, а потом сыграть её. И если рассказчики знают, ЧТО происходило, то КАК происходило — не знает никто: это игровое «незнание» и придаёт каждому эпизоду драматическое напряжение.

Зрители, сочувствующие героине, вместе с ней и исполняющими её роль актёрами, обречены переживать всё нарастающий леденящий ужас. Простейший механизм деления каждой фразы на реплику и ремарку даёт возможность сидящему в зале участнику представления в критический момент почувствовать себя всего лишь зрителем и перевести дыхание. «Здесь только шесть ключей!!! А где же седьмой?! — зловеще спросил Синяя Борода у трясущейся от страха Мари». Когда начинают звучать слова автора, даже взрослый человек испытывает облегчение от того, что этот допрос происходит всего лишь на сцене детского театра.

Если в эпизоде участвуют два персонажа, актёры делятся на Синюю Бороду и Мари. Когда же в замке остаётся одна Мари — оба рассказчика играют её, изображая одновременно возможные варианты её поведения. Таким образом Игнатьев каждого актёра (и тем самым каждого зрителя) ведёт по следам героини: сначала по пути непреодолимого любопытства и сразу затем по пути спасения от страха и наказания.

Путь любопытства украшен множеством занятных деталей. Здесь есть всё: золотая и серебряная посуда, рубашечки из тончайшего маркизета, рубины, алмазы, шёлковые, парчовые и золототканные платья, шляпки, веера и всё остальное, «чего только душа пожелает». Как мало времени, однако, надо Мари, актёрам и нам вместе с ними для того, чтобы удовлетвориться этими крошечными игрушками.

Несмотря на трогательность перечисленных деталей, «Синяя Борода» лишена умилительности, и спектакль не перестаёт быть страшным. И тем приятнее в каждой доподлинно жуткой сцене неожиданно замечать деликатную усмешку грамотного постановщика, балансирующего на тонкой грани между очень страшным и очень смешным.

По разным вариантам сказки последняя жена Синей Бороды то восьмая, то седьмая по счёту — Игнатьев предлагает удостовериться нам в точности этого числа: он показывает зрителю, как пересчитывают рассказчики мёртвые головы в заполненной кровью бочке. Актёры делают это подчёркнуто бесстрастно, разве что с деловым любопытством, на всякий случай встряхнув бочку, чтобы не пропустить, не дай Бог, одну из возможных жертв; эта сцена лишена юмора, который снизил бы драматизм ситуации, и цинизма, который испортил бы всё дело. Игнатьев — человек добрый: после резкого скрежета заржавленных цепей, окровавленных топоров и подсчёта отрубленных голов наступает необходимый разряд напряжения, комическое бегство — назад, по длинному-длинному и тёмному-тёмному коридору, в гостиную.

Бегство, которое является не столько спасением от страха, сколько переходом в иную ситуацию, отнюдь не менее сложную, из которой снова предстоит выбираться. Как хорошо придумала Мари, не сумев отмыть волшебный ключик, поспешить в город и обратиться за помощью к властям! Как мужественно она собралась в дорогу и как близко уже подошла к дверям, когда вдруг страшный удар грома остановил — не её даже, а всё тех же рассказчиков, которые могли бы и догадаться, куда постепенно ведёт их сказка, но подлинность их переживания «здесь» и «сейчас» настолько безусловна, что они буквально отлетают от «дверей замка»… ещё пауза — и молния (а не театральный свет) освещает огромную неподвижную фигуру грозного мужа. И на подхвате этой вспышки раздаётся сдавленный голос едва оправившихся от страха персонажей спектакля: «За дверью в мокром дорожном плаще… С КАПЮШОНОМ… стоял Синяя Борода».

***

Партитура спектакля рассчитана на дуэт. Не будем вникать в историю его создания — сегодня спектакль играется двумя составами — мужским и женским. Рискнём утверждать, что если бы существовали два смешанных состава, в каждом из которых были бы актёр и актриса, мы не увидели бы столь принципиально отличных друг от друга спектаклей.

Мужчины (Валентин Морозов, Владимир Чернявский), безоглядно следуют за своей героиней, во всём потакая её желаниям и устремлениям. Они играют с упоением и восторгом, с безусловным пониманием всех абсурдных ситуаций, в которые попадает их героиня: начиная от добровольного выхода замуж за злодея («ей вдруг показалось, что борода у него не такая уж синяя»), и заканчивая экстренными сборами в дорогу, когда в чемодан складывается всё «самое необходимое»: ШЛЯПКА, ЕЩЁ ОДНА ШЛЯПКА, ВЕЕРОК, КУВШИНЧИК, ТУФЕЛЬКИ…

Женщины (Эмилия Куликова, Татьяна Лубенская) идут по тому же пути с оглядкой… на себя. В их исполнении привлекает узнаваемость переживаемых ощущений. Они ближе к Мари — а значит, ко всем женщинам с их сомнениями и целеустремлённостью, противоречиями и настойчивостью. Они готовы понять и извинить свою героиню.

Мужчины восхищаются ею — и потому им не за что её прощать. Даже разговор Мари с собственной совестью для них — проявление скорее цельности её характера, чем слабости его. В мужском исполнении искушаемая внутренним голосом Мари неожиданно для самой себя находит довольно убедительный резон изменить данному слову: «В конце концов, обещать я обещала, но клятвы не давала…» Удовлетворённая этим радостным открытием, она уже спешит к злополучной комнате. Женщины, опытные в подобных ситуациях, играют любопытство своей героини непреодолимым пороком, досадной слабостью — и то, как произносит их Мари решающую фразу, не оставляет надежды, что возмездие минует её.

Конечно, одни и те же герои в исполнении разных актёров вызывают у публики разные переживания. Желая незаметно спрятать от наступающего мужа окровавленный ключ, Мари случайно роняет его с высокого камина на гулкий пол. Хотя зрители в любом случае сочувствуют бедной девушке, но Валентину Морозову его мужская неловкость в нелёгком деле женского лукавства мгновенно прощается; а неуклюжесть испуганной Мари в исполнении Татьяны Лубенской вызывает горькую досаду. Убедительное объяснение актрисами поведения Мари рождает в зале сочувствие героине. Безусловное оправдание всех ситуаций актёрами вызывает у зрителей восторг.

Возможно, два актёрских дуэта «Синей Бороды» различаются по точности в следовании жанру, как он обозначен театром: «Страшная, очень страшная история о человеке с синей бородой и его семи женах. Ну просто о-о-о-чень страшная история».

Если в женском исполнении «страх» микшируется из-за боязни испугать, а ирония прочитывается лишь на уровне внешнего травестирования персонажей и ситуаций, то мужскому составу удаётся передать обе составляющих жанра — и постоянный ужас, и всепроникающую иронию. Поэтому всякий раз, когда речь заходит «о настоящей француженке», мы угадываем за словами актёров иной смысл: им удаётся заставить нас поверить, что в любой из этих ситуаций «даже настоящая француженка», несомненно, уже умерла бы от страха, но Мари всё ещё находила силы противостоять обстоятельствам.

***

«Театр Сказки» давно вышел за пределы не только традиционной, но и бесконечно более широкой в современном понимании кукольности. Несмотря на то, что постановщики — в особенности художник — используют содержательные и выигрышные именно в театре кукол приёмы (игра масштабами, например), создание особого мира в этом театре означает строение мира безусловной человеческой духовности. И потому в «Синей Бороде» сценическое пространство не преображается — в него вписан только актёр, постоянно присутствующий на сцене, который служит камертоном реальности происходящего. Изменение масштаба подчёркивает, что на преображённые вещи смотрит человек, чувства и ощущения которого (а то и само сознание) изменяет окружающий мир. Значимость предмета, включённого в круг человеческих ассоциаций, и определяет его размеры.

Все дозволенные комнаты были представлены нам как закрытые полочки крошечной этажерки. Но самая маленькая комната в конце коридора — представлена вполне реально. Здесь всё соотносится с ростом актёров, которые, хотя и держат в руках куколку белокурой Мари, проявляют гораздо больше активности и любопытства, чем она. «У страха глаза велики» — и не сумевшей бежать героине её муж, до сих пор изображаемый, подобно ей, небольшою куклой, представляется колоссальной фигурой манекена. И, конечно, сапог, которым Синяя Борода стучит в дверь за несколько мгновений до назначенной казни, является перед зрителями огромным.

Куклы, безусловно, вписаны в художественное решение спектакля. Миниатюрной фигуркой и роскошным дождём волос Мари напоминает всем желанную Барби: такой она могла быть три столетия назад. Зловещий убийца невинных женщин оказывается пузатой и неповоротливой куклой, чья борода успокаивает безопасным ярко-голубым цветом.

В противоположность куклам, одетым богато, но подчёркнуто просто, актёры предстают в удивительных нарядах, со множеством буфов, складок и прочих деталей. Приглядевшись к изыскам старательного портного, вы обнаруживаете в них странные несоответствия, которые становятся понятными, когда начинают звучать неожиданные интонации рассказчиков и выясняются незнакомые повороты известного сюжета. И вы с готовностью примиряетесь с тем, что роскошный рукав не имеет пары, что перья на шляпке встают дыбом, что целомудренность шёлковых чулок и продуманную симметрию французских штанов безумный модельер нарушает капроном и сеткой в самых неожиданных деталях костюма. При желании вы обнаруживаете, что большинство из этих забавных и нелепых украшений нарисованы на костюмах актёров кистью умелого мастера. И в том, насколько правдоподобно это сделано, тоже проявляется умная и добрая ирония постановщиков.

Этот театр безусловно кукольный в смысле его тонкости и хрупкости. Но только Человек, с его переживаниями на пути духовного становления, является здесь мерой всех вещей. Игнатьевы строят исключительно человечный театр. И потому конфликт в их спектаклях всегда происходит не между Человеком и окружающим его Миром, а между людьми. В силу этого их театр — не кукольный по содержанию, а — использующий кукол.

Именно человечность и делает все работы Игоря и Анны Игнатьевых широкими по адресу. Начиная ставить «Синюю Бороду» для детей, постановщик всё-таки решил позднее адресовать сказку взрослому зрителю, после чего вновь вернулся к детям — создав спектакль, который сегодня стоит посмотреть всем.

Анна ИВАНОВА, Арина ШЕПЕЛЁВА

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru