Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 7

1995

Петербургский театральный журнал

 

"Сороконожка"

Нет ничего удивительного, что первая книжка молодых московских писателей, художников, музыкантов и артистов оказалась единственной. В начале века в России выходило в свет одних только сатирических журналов более 250! «Сороконожка»опубликована в 1918-м.

Авторское предуведомление — весьма претенциозное и стилизованное под сатириконовскую «Всеобщую историю» — объявляло сей опус явлением уникальным и настолько выходящим «за рамки общей картины этой эпохи, что подойти к нему можнолишь интуитивно, реконструируя психическую подкладку этого времени».

Создатели «Сороконожки», проповедуя идею чистого искусства, решили, не обращая внимания на шум будней, «отдаться исключительно сознательно-бессознательному служению своему невидимому храму». Многоликость и неуловимость, присущиеизбранному животному, были как раз теми свойствами, которые не укладывались в рамки общепризнанных понятий, а именно это и устраивало редакцию.

Объявленное наведение «моста между своим временем и тем днем, когда святую тишину искусства прервали хриплые песни ненависти», теперь выглядит безумством храбрых. Поэтому не удивляет весьма характерное слово на обложке номера журнала,хранящегося в фондах Российской национальной библиотеки: «Изъято».

Подборка материалов, действительно, разнообразна и размыта. Здесь и художественная проза литератора Мирослава Яроши (притча о Сороконожке, драматический эскиз в 4-х актах «Лава»), замечательное эссе Павла Аренского памяти Скрябина и его жевысокопарные «Молитвы». Здесь оригинальные переводы японских трехстиший Хай-Кай и рисунки Л. Никитина и А. Ленского. Наконец, здесь предстают неожиданные хорошо известные и близкие нам люди. Режиссер Юрий Завадский -художником, гениальный актер Михаил Чехов — автором философских изречений. Наконец, поэт Павел Антокольский поместил здесь свои первые стихи, о которых вспомнил только благодаря находке Евгения Борисовича Белодубровского, о чемсвидетельствуют письма поэта автору приводимых ниже публикаций.

Дорогой Евгений Борисович!

В том, что сведения мои о «Сороконожке» действительно скудные, ничего нет удивительного. Причины две: первая — уйма времени, протекшая с тех пор; вторая — моя собственная память стала и дырявой и в полнакала, как электролампа,грозящая вообще перегореть.

Увы, за разными заботами я еще не смог связаться с Юрием Александровичем Завадским, чтобы показать ему Ваш драгоценный подарок, но обязательно (клянусь!) сделаю это после Нового года.

Но, может быть, Вы сами найдете возможным переснять для него его картины — даже несколько увеличить формат снимка. Лучше всего послать по адресу Театра Моссовета, площ.Маяковского. Ведь он бывает там каждый день. А то пошлите мне, по моемуадресу.

Другой публикации тех лет у меня, конечно, не было. А вот в 21—22 дело пошло. Кроме книжки, вышедшей в тогдашнем Гослите в 1922 г., были еще опубликованы в Брюсовском временнике 1921 г. два стихотворения, и в некоем журнальчике художников«Маковец» (по типу он близок «Сороконожке») одно стихотворение, фотографию той странички мне тоже недавно прислали.

Вот, кажется, все, что может Вас заинтересовать. Ваши раскопки (поистине археологические) решительно интересное дело. Думаю, что Вам еще предстоят бог знает какие находки.

Желаю от души, чтобы в новом 1976 г. Вам чертовски повезло в этом деле!

С истинным уважением
П. Антокольский 21 декабря 75.



Эдмонд кин

Лондонский ветер срывает мокрый брезент балагана.
Низкая сцена. Свечи. Холст размалеван, как мир
. Ложи встают горбом. В райке напор урагана,
Гонит за гибелью в небо пьяных актеров Шекспир.

Макбет по вереску мчится. Конь взлетает на воздух.
Мокрые пряди волос лезут в больные глаза,
Ведьмы гадают о царствах. Ямб диалога громоздок.
Шест с головой Короля торчит, разодрав небеса

Ведьмы летят и поют. Занавес бедный задвинут.
В клочья разорвана страсть. Отхлынул в ночь ураган.
Кассу считает директор. Полночь. Стол опрокинут.
Леди к спутникам жмутся. Заперт пустой балаган.

П. Антокольский

***

Облака под мертвым ветром загибались,
Разлагались в замогильной сарабанд.
Выростали многоярусные кубы.
И слезились в переулках фонари.

И прохожие друг другу улыбались,
Шулера сходились в карточные клубы.
И сдвигаписъ, — и сдвигались по команде
Облака, как неподвижные драпри,

Черный вечер выглядел сутулым
Музыкантом в старомодной разлетайке.
И казалось, — и казалось он тоскует
В облаках своих, как пьяный в кабаке:

Брякнет в исступленьи о пол стулом.
И быть может, и быть может без утайки
Длинноногой тени спьяну растолкует,
Как натягивают струны на смычке.

П.Антокольский

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru