Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 8

1995

Петербургский театральный журнал

 

"Фигаро". Театральная хроника

ИТОГИ ПЕРВОГО МЕЖДУНАРОДНОГО КОНКУРСА МОЛОДЫХ АРТИСТОВ БАЛЕТА «МАЙЯ»

Главный приз «Майя» за выдающийся артистизм, 1-я премия и золотая медаль (среди мужчин), специальный приз «за лучшее исполнение репертуара Майи Плисецкой» (от Российского культурного благоворительного фонда «Дом Дягилева» — г. Пермь), Приз критики — Бенжамену Пешу (Франция)

1-я премия и золотая медаль (среди женщин) — Елена Филипьева (Украина)

2-я премия и серебряная медаль, специальный приз «За вдохновенность танца» (от Хореографического фонда «Терпсихора») — Стефану Фаворену (Франция)

2-я премия и серебряная медаль, специальный приз «за лучшее исполнение репертуара Майи Плисецкой» (от Российского культурного благоворительного фонда «Дом Дягилева» — г. Пермь) — Анне Поликарповой (Германия)

3-я премия и бронзовая медаль, специальный приз «За исполнительскую хореографическую интерпретацию музыки Сергея Рахманинова» (от Российской художественной ассоциации) — Виктору Альваресу (Германия)

3-я премия и бронзовая медаль — Эгле Шпокайте (Литва)

Диплом и премия за лучшее партнёрство — Ивану Лишке (Германия)

Специальный диплом «За лучшую хореографию современного танца» — Джону Ноймайеру (Германия)

Приз мэрии Санкт-Петербурга (за лучшее исполнение партии Кармен) — Ванессе Легасси (Франция)

Приз «Самому юному участнику конкурса» (от Министерства культуры России) — Дарье Сосниной (Россия)

Путёвки на стажировку в школу Марты Грэм (от Фонда Сороса) — Екатерине Ковмир и Хасану Усманову (оба — Россия)

Приз от Фирмы «Гришко» — Наталье Балахничевой (Россия)

Приз от Фирмы «Фаберже» — педагогам Людмиле Сахаровой и Никите Долгушину

Все участники третьего тура конкурса удостоены памятными дипломами; Майе Плисецкой — «за творческий и гражданский подвиг во славу России» вручена именная медаль «Дягилев», отчеканенная Российским благотворительным фондом «Дом Дягилева». Малой планете N 4626, открытой Крымской обсерваторией, по решению Института теоретической астрономии РАН и Международного астрономического союза присвоено имя Майи Плисецкой.


ПО ИТОГАМ ГОЛОСОВАНИЯ на ежегодной конференции театральных критиков 1-я премия за лучшую постановку сезона 1993/94 гг. присуждена спектаклю «Преступление и наказание» (ТЮЗ им. А. Брянцева, режиссёр Г. Козлов);

2-я премия — спектаклю «Вишнёвый сад» (МДТ, режиссёр Л. Додин);

3-я премия — спектаклю «Самодуры» (Открытый театр, режиссёр Т. Казакова).

РЕШЕНИЕ БЮРО ПРАВЛЕНИЯ ПЕТЕРБУРГСКОГО ОТДЕЛЕНИЯ СТД

по итогам смотра-конкурса «Актёр — 94»
по драматическим театрам
1. Премировать:
 — актрису Татьяну Кузнецову за роль Маргариты в спектакле «Дама с камелиями» Театра им. В. Комиссаржевской;
 — мужской ансамбль спектакля «Преступление и наказание»
ТЮЗа им. А. Брянцева (Дмитрия Бульбу за роль Свидригайлова, Алексея Девотченко за роль Порфирия Петровича, Валерия Дьяченко за роль Лужина, Ивана Латышева за роль Раскольникова, Александра Строева за роль Разумихина);

 — Сергея Курышева за роль Пети Трофимова в спектакле «Вишнёвый сад» МДТ;

 — Леонида Осокина за лучший дебют на петербургской сцене в спектаклях «Ворон», «Три сестры», «Арфа приветствия…» Театра на Литейном

2. Вручить специальную премию актрисе Театра Комедии им. Н. Акимова Вере Карповой за вклад в театральную культуру Петербурга по музыкальным театрам

Премировать:
 — солиста балета Мариинского театра Сергея Вихарева за исполнение партии Колена в спектакле «Тщетная предосторожность» и концертного номера на музыку А. Шнитке на вечере «В честь балетоманов»;

 — солистов Малого театра оперы и балета Ирину Кирсанову и Юрия Петухова за дуэт в балете «Белый рыцарь»;

 — солиста Мариинского театра Николая Путилина за высокий вокальный и артистический уровень интерпретаций партий в операх «Тоска», «Свадьба Фигаро», «Сказание о невидимом граде Китеже»;
 — солиста Мариинского театра Николая Гассиева за высокий артистический уровень исполнения партий в операх «Сказание о Невидимом граде Китеже», «Свадьба Фигаро», «Руслан и Людмила», «Кащей Бессмертный»;

 — солистку Малого театра оперы и балета Елену Рубин за постоянное творческое обновление концертного репертуара, блистательное исполнение партии Мадам Флоры в опере «Медиум» и высокий профессионализми в исполнении партий текущего репертуара, особенно — Графини в опере «Пиковая дама»

по кукольным театрам
1. Наградить Первой премией Валентина Морозова за создание образа «настоящей француженки» в спектакле «Синяя Борода» Кукольного театра сказки

2. Премировать:
 — Юлию Буланкину за работу в спектакле «Петрушка»
Кукольного театра сказки;
 — Андрея Князькова за работу в спектакле«Мартынко» Большого театра кукол;
 — Юрия Цветкова за работу в спектакле«Мартынко» Большого театра кукол

по театрам-студиям
Премировать актрису Театра «Особняк» Тамару Крехно за роли в спектаклях «Искушение святого Жерома» и «Петрушка»


ЗА ВЕНЕЦИАНСКИМИ ШТОРАМИ

Г. Пинтер. «Измена» («Betrayal»). Театр «Территория». Режиссёр Пётр Махарадзе

 — Мистер Пинтер, о чём ваши пьесы?

 — О ласке за обедом.

Какая хорошая штука — эти венецианские шторы. (Или, попросту, если их окончательно перевести с английского — жалюзи.) В них найдётся что-то лирическое и даже трагическое, да и комического им не занимать. И приспущенные, и поднятые, и изумительно скрученные розочками, и раскрытые веером — они одинаково прекрасны. Нет, это не штрих к успеху, это путь к нему, это и есть сам успех. Их возможности неисчерпаемы, они образуют любые геометрические пространства и смысловые оттенки. Иллюзорность воспоминаний, дымка неопределённости, прямолинейность реальности — всё во власти этих хрупких созданий человеческого гения. За и перед ними, внутри и вовне встречаются люди. Трое — он, она и муж. Она предаёт мужа, муж предаёт её, а он, третий, предаёт своего лучшего друга, который и есть её муж. И муж предаёт её, она предаёт мужа, а он предаёт лучшего друга. Происходит «betrayal». Be — для начала, за ним приятное округлое сочетание tr, за ним тягучее распевчатое aya и точка l. Возможно, это очень сурово. Может, не надо округлого tr и тягучего aya. Проще начать с "об", а потом не стоит труда произнести и короткое «ман». Лёгкие, послушные жалюзи вверх — обман, вниз — обман. Но человек-сноска не устаёт повторять формулы и законы современной трагедии. Значит, tr или тр остаётся в силе. Но беда в том, что слова на разных языках и для разных ушей звучат не одинаково. И кому-то трудное tr может показаться гораздо проще, казалось бы, элементарного «обмана». Главное — как услышать.

Обман и предательство близки по смыслу и трудно дифференцируемы. Но в сюжете, предложенном драматургом Гарольдом Пинтером, их отличие решительно важно. Ведь сюжет стар и прост (как и всегда у Пинтера), не хватает только самой малости. Будто из старого, знакомого до мелочей стеллажа вытащили одну книгу. И если начать привычно скользить по полкам глазами, не зная о пропаже, взгляд неизбежно будет спотыкаться и вновь возвращаться к началу. К сожалению, в моём распоряжении нет жалюзи, но представьте, что они опущены и на их фоне, пользуясь удачной находкой режиссёра П. Махарадзе, я становлюсь человеком-сноской и сообщаю: этой едва ли уловимой грани посвящён не один десяток страниц, ей даже присвоено собственное звание — «пинтеризм». За её пределами — любовный треугольник, житейские перипетии и, как уже было однажды, превращение пьесы «Предательство» в спектакль «Предательства любви». Но по другую её сторону размывается непреклонность реалистических коллизий, они покрываются метафизической дымкой, стирающей всякие конкретные очертания. В этой новой призрачной реальности нет ни предательств, ни любви, нет ни Джерри, ни Эммы, ни Роберта, ни плотности сюжета. Есть трое существ. Странным, неестественным образом связанных между собой какими-то исковерканными, бессмысленными отношениями.

Но героев спектакля, чётко просматриваемых в сочно-материальных кожаных креслах, нарастающих над твёрдо-плотными диванами и паласами, выделенных добротно пошитыми костюмами, вряд ли возможно не узнать. Конечно, это те трое, которые вот уже много лет разыгрывают уловки и нелепости любовного треугольника. Их белые, красные, бежевые костюмы для семейного вечера, званого обеда и деловых встреч облегают их с такой вещественной явственностью, что им уже не дано скрыться в ирреальной дымке. Их поступки осмысленны — они встречаются, чтобы поговорить, расстаются, чтобы идти дальше по своим делам, спрашивают «как жизнь» — в общем-то, чтобы на самом деле узнать — «как она». Они обманывают друг друга так мелко, так по-английски элегантно, что кажется: суд драматурга слишком строг. Стоит ли называть «предательством» совершаемое каждый день и даже при более трагических обстоятельствах?! Пинтер выступает эдаким мизантропом, бичующим пороки современного общества. Подробно обставленная, хорошо меблированная жизнь героев лишена каких бы то ни было обобщений. Бытовые проблемы, разыгрываемые в офисном интерьере, просты и не глубоки. Тайной же остаётся то, каким образом драматург, описывающий небольшие житейские неурядицы, привлёк столь пристальное внимание (чему свидетельством — количество цитируемого материала). Вероятно, его творчество в немалой степени способствовало рекламной кампании венецианских штор, или, проще говоря, — жалюзи.

Е. НАЙШТЕЙН


БЕЗУМНЫЙ КОНТРАКТ, ИЛИ УБИЙСТВО ГОСПОДИНА Х.

С. Мрожек. «Контракт». Театр «Приют комедианта». Режиссёр Юрий Томошевский

В спектакле нет ни обыкновенных, ни шаровых молний; и раскатов грома не слышно, и серой не пахнет, и потолок маленького артистического подвала не разверзается на глазах у ошеломлённой публики. Как раз наоборот: потолок, и без того низкий, будто опустился ещё ниже, нависая прямо над головами; и стены совсем небольшого театрального дома почему-то устремились друг к другу, сговорившись задушить в своих объятиях и артистов, и зрителей. И отчего-то страшно. В «Приюте комедианта» нет сцены в общепринятом смысле этого слова, поэтому граница между артистами и зрителями весьма зыбка и условна: всё видишь, решительно всё, и такой странный воздух там, за этой границей, что можно дотянуться и потрогать рукой раскалённую от страха плоть сотворённого в спектакле пространства.

Художник Ирина Арлачёва умудрилась сделать это небольшое пространство невероятно пустым и неуютным. Только гостиничная стойка и два кресла возле шаткого круглого стола. Неприхотливая картинка — гостиничный холл, казённые вещи, казённая жизнь. В такой обстановке хорошо повеситься. (Почти по А. П. Чехову.) Или ждать смерти, как старик, один из героев спектакля. Или пытаться превратиться в нечто казённое и бездушное, подобно Морису, второму действующему лицу.

Спектакль на двоих; спектакль-дуэль, тщательно продуманный поединок: артистов, характеров, взглядов, традиций, писательского слова и актёрского дела. Спектакль, в котором артистам некуда деваться ни от зрителей, ни от самих себя.

В «Приюте комедианта» любят актёров, приглашённых из других театров. Может быть (и скорее всего), не от нехватки собственных талантов, а от любознательности и гостеприимства. Сам Томошевский, Хозяин (по сути), но вроде бы как и Гость (с виду), и на этот раз пригласил Михаила Девяткина из Открытого театра, роль Мориса — молодого портье — оставив своему, здешнему — Алексею Уланову.

Силы неравны изначально, это неравенство сохранится и потом, только «роли» поменяются, и всё станет ясно. Ясно, например, что
А. Уланов, поначалу существующий в спектакле робко, как бы присматриваясь и примеряя на себя роль, постепенно становился всё увереннее, набирая силу, и ухватив, наконец, к середине спектакля верную ноту, утвердился окончательно. Робкая походка Мориса, его кривая ухмылка и исключительная подобострастность сначала будут казаться Каиновой печатью неприметного, никому не нужного портье. Вызывает неприязнь вовсе не он, а склочный, капризный старик, позволяющий себе и допрос, и оскорбления, и презрение. Он и не подозревает, что превращает этого мальчика в убийцу: не тем, что просит убить себя, а тем, что сам воспитает в нём страсть унижать — унижением, равнодушие — равнодушием. Его уверенность исчезает пропорционально появлению в Морисе победительной силы. Морис, получив власть над человеческой жизнью, переживает гадкие, но вполне закономерные метаморфозы. Он становится словно выше ростом, глаза открыты шире и смелее… В него перетекла вся энергия из этого немощного одинокого существа, которому теперь не унять дрожи в руках и панического страха; сил хватает только на то, чтобы в иные минуты держать с достоинством голову. М. Девяткин, безусловно лидируя в самом начале, к концу стал уставать, смешавшись и отступив перед напористостью партнёра. Такое ощущение, что энергия, покидающая его героя — его собственная, и всепоглощающий страх — тоже.

Странный, бесчеловечный контракт. Убийца, превратившийся при первой же опасности в обыкновенного мальчишку в джинсовой курточке, сбежавшего, сломя голову, прочь от этих мест. Старик, в лучшие времена бывший сочинителем популярных бытовых комедий, свою жизнь решивший, видно, закончить в лучших литературных традициях. Смерть — нехороший финал для комедии. Так что, наверное, фарс. Все самые немыслимые деяния совершаются вовсе не под грохот канонады, а самые дьявольские сделки заключаются как раз в то время, когда проходит жизнь людей — за едой, чаепитиями, снашиванием пиджаков — опять же, по Чехову.

Недурная компания. Недурной для неё исход. И всё как обычно. Спокойно, как в Багдаде, решительно везде. Так и живём — по контракту. Думаем, что на жизнь, оказывается — на смерть. А даже чаю не успели попить, и пиджаков ещё не износили, и не проснулись от кошмара, имя которому — жизнь, жизнь…

АЛЛА БРУК


ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ
Бенефис Бруно Фрейндлиха

На вечере Фрейндлиха было, с одной стороны, очень много очень пожилых людей, с другой — бездна детей, словно в подтверждение старинной русской присказки «старый что малый». Дети прежде всего и какую-то невероятную приверженность старому актёру. Вынося по очереди свои наивные букетики, они потом не могли усидеть на месте и вновь и вновь выбегали из зала на сцену: цветы уже были преподнесены, но они словно не могли оторваться от актёра, пожать ещё и ещё раз его руку и нежно чмокнуть в морщинистое лицо.

Именно эта детская непосредственность поразила меня на вечере, пожалуй, более всего. И я вспомнила, как с десяток лет назад вместе с Бруно Артуровичем летела после гастролей из Сочи. В аэропорту мы все изнывали от ожидания, хотелось уже поскорее быть в Ленинграде. Не изнывал один Бруно Артурович. Около него появилась тотчас же какая-то ватага совершенно незнакомых мальчишек. До того гонявшиеся по вестибюлю как оглашенные, они вдруг собрались в кучку и завели какую-то длинную беседу с актёром, прерываемую лишь всплесками смеха, восторга и удивления. А он, седовласый великан, исполин и гигант (даже не по росту, хотя и довольно высокому, а по своей сути), кажется, готов был гоняться с ними в горелки. Впрочем, они вели вполне светские беседы. Мальчишки, словно старые ветераны, вспоминали вместе с актёром, как в детстве по телеку видели его в «Двенадцатой ночи», вспоминали что-то ещё, может быть, «Кортик». Им было вместе хорошо и уютно.

В свой бенефис Бруно Артурович сыграл эскизно, намёком трогательную чеховскую драму «Лебединая песня», напомнив зрителям свои лучшие и самые любимые, видимо, роли. Но не спектакль был в этот вечер главным. Главной была атмосфера.

И здесь я хочу обратиться к помощи своих учеников, учащихся детской театральной школы, детей 12-ти — 13-ти лет, которые, буквально захлёбываясь, с еле сдерживаемым чувством благоговения, и неделю, и две спустя вспоминали этот бенефис как величайший праздник своей пока ещё короткой жизни. Вот некоторые беглые отрывки из их ещё разорванных, фрагментарных сочинений.

«На вечере Бруно Артуровича Фрейндлиха мне понравилось тёплое отношение к великому актёру. Мне понравилась Алиса Фрейндлих, которая читала своему отцу стихи Марины Цветаевой „Отцам“… Всё было очень здорово. Я бы всё отдала, чтобы ещё раз поехать на бенефис Бруно Артуровича.»

«Мне понравилось, что Бруно Артурович в 85 лет ещё играл спектакль».

«Мне понравилась на вечере дружеская обстановка. Прекрасные актёры… Мне показалось, что несмотря на возраст Бруно Артурович ещё на многое способен, как человек и как актёр. И, главное, большое количество цветов и брызги шампанского на сцене»

«Меня больше всего поразило то, что такой гений есть. Он великий артист. Он и его дочь — они все великое семейство. Люди наслаждались ими… Но подарки, которые ему дарили, были не очень хорошие. Он заслужил большего»…

Устами младенца, как говорят, глаголет истина. И эти наивные строки, пожалуй, очень точно передали те ощущения, которые испытывали взрослые, собравшиеся в зале.

С Бруно Артуровичем Фрейндлихом заканчивается эпоха в истории Пушкинского театра. Ведь он из плеяды Симонова и Черкасова, Толубеева и Меркурьева. Он моложе их всего на несколько лет. Они — люди одного поколения, ставшего уже сегодня легендарным. И, может быть, судьба Фрейндлиха в этом смысле особенно драматична. Ведь мальчиком он ещё видел на улицах Петербурга Николая II, теперь, если захочет может познакомиться с новыми монархистами, пророчащими России Николая III. Вот они, представители нового Дворянского общества в Петербурге, нынешние князья и графы, вышли на сцену, чтобы во время бенефиса поздравить «аристократа духа» с юбилеем. А за ними выбежала женщина с пионерским задором — представляющая общество детей блокадного Ленинграда. Эпохи ХХ столетия как волны в бурю накатывались друг на друга на Александринской сцене в этот вечер. Какой же силой духа должен обладать актёр, чтобы пережить все исторические метаморфозы и не повредиться умом, а сохранить ещё себя для новой работы в чеховской «Лебединой песне»…

Т. Забозлаева


АПЕЛЬСИНЫ ИЗ ИСПАНИИ

Лопе де Вега. «Дурочка». Александринский театр.
Режиссёр Александр Товстоногов

Вообще-то, каким бы ни был этот спектакль, а «кашу маслом не испортишь». Имеется в виду: спектакль — пьесой Лопе де Вега. Бывают такие самоигральные произведения. Ничуть не удивлюсь тому, что зрители идут на «Дурочку» охотно, в большом количестве и получают массу удовольствия. Развлекаются, например, занятным сюжетом; радуются весёленьким костюмчикам В. Фирера — ярким и разноцветным, как обёртки от импортных сладостей; наслаждаются живым звуком натурального оркестра и даже могут притоптывать ножкой или прищёлкивать языком в такт кастаньетам. Ну и, разумеется, публике ужасно нравятся актёры — они презабавные!

Как уморительно они закатывают глаза, как страстно взмахивают руками и как гордо вскидывают головы, украшенные бородками и усиками а ля Дон Кихот! Как темпераментно копируют фирменный испанский стиль александринские кабальеро, передвигаясь мелкими, дробными шажками на полусогнутых коленках! Как трогательно вытанцовывают знойные телодвижения русские Кармен! Очень смешно. В смысле: весёлый спектакль. Комедия. А какой простор для актёрского творчества! Самые внимательные зрители сразу же соображают, что на сцене разворачиваются профессиональные состязания: кто кого переиграет, кто больше рассмешит публику, кто громче сорвёт аплодисменты. Так что, если у вас есть любимый актёр, приходите «болеть»!

Особенно популярные у публики места повторяются на бис в первый же удобный момент по ходу действия. Зрителям приятно. Лёгкость в мыслях необыкновенная. Мир предстаёт в розовых красках. То есть, простите, не в розовых, а в оранжевых, и не мир, конечно, а лишь сцена Александринского театра… заваленная апельсинами. Национальный колорит. Для пущей убедительности. Где-то под ногами валяются бананы, где-то — картошка, а там, где апельсины — это Испания. Правда такого несметного количества рыжих цитрусов как-то неестественно много для одиноко торчащего посреди сцены дерева…

Но я уже слышу справедливое возмущение художника, что автор не понимает условности оформления. Неправда, автор не понимает совсем другого: какое отношение имеет это даже слишком «условное» оформление к тому, что представляют на сцене актёры? В таком белом павильоне, изрезанном какими-то зигзагами и в наклонную крышу которого насквозь прорастает упомянутое выше дерево, играть бы какую-нибудь абсурдистскую драму или, по крайней мере, что-то более интеллектуальное.
А теперь вопрос: о какой важнейшей театральной профессии ни разу не упомянуто в этих строчках?
ЕЛЕНА ИВАНОВА


АВТОБИОГРАФИЯ

«Актёры и режиссёры». Театр «Эксперимент». Режиссёр Виктор Харитонов

Спектакль этот уникален в своём роде.

По-моему, на театре ещё не было случая, чтобы актёры играли самих себя. То есть актёры изображали актёров в энном количестве пьес, но чтобы Шекспир сыграл Шекспира или Мольер — Мольера, такого, кажется, не бывало.

Театр «Эксперимент» на подобный эксперимент решился. И как мне представляется, — от отчаяния. Виктор Харитонов играет художественного руководителя театра Виктора Владимировича Харитонова, актёры Керим и Марина Магомедовы и Хаджи-Мурат Ахмедов приходят к нему наниматься на работу с проектом своего спектакля по «Грушеньке» Н. Лескова. Вероятно, так и было в жизни. Мим Борис Агешин демонстрирует режиссёру очередную пантомиму, идёт ввод нового актёра в спектакль и т. д. Мало того, завлита играет завлит театра, костюмершу — костюмерша, осветителя — осветитель, монтировщиков сцены — монтировщики… Идёт обычный рабочий, казалось бы, день театра, в который (обычный рабочий день) некоей аритмией врываются «рэкетёры». То завлиту нужно дать ответ на очередное постановление Комитета по культуре городской мэрии… то прерывают репетицию некто, изучающие здание театра, чтобы приспособить его, по-видимому, под кабак, и как профессиональные рэкетёры, ведут себя, говоря милицейским языком, «с особым цинизмом». И всё это — эпизоды, взятые из реальной биографии «Эксперимента».

Есть в спектакле и чисто актёрские работы. Блестящее мастерство показывают Виктор Харитонов и Лариса Пилипенко в репетиции ввода молодого артиста в спектакль «Итальянские анекдоты»; к тому же вскоре Пилипенко появится в зале в образе «начальницы культуры», демонстрируя незаурядную способность к перевоплощению.

Завершает спектакль, или — почти завершает, сцена с «гробом». Его торжественно внесут на сцену, поставят «на попа», введут туда Харитонова. «Палач», которого исполняет композитор большинства спектаклей, в том числе и рецензируемого, Вадим Рывкин запирает за ним крышку.

Изнутри несётся:
 — Сатиры смелый бич, заброшенный давно, Валявшийся в пыли, я снова поднимаю.

Поэт я или нет — мне, право, всё равно, Но язвы наших дней я сердцем понимаю…

Его перебивают слова приказа Комитета по культуре: «Расторгнуть досрочно контракт с художественным руководителем театра „Эксперимент“ Харитоновым В. В.».

И «палач» пронзает «гроб» саблей, будто ставя точку. Оттуда несётся вопль боли. Потом наступает пауза. Дело сделано. «Палач» удовлетворённо отходит.
 — …Но язвы наших дней я сердцем понимаю.

Я сам на сердце их немало износил.

Я сам их жертвою и мучеником был.

Я взрос в сомнениях, в мятежных думах века, И современного я знаю человека.

«Во изменение приказа № 100 художественному руководителю
театра „Эксперимент“ Харитонову В. В. объявить строгий выговор».

И вновь «палач» насквозь пронзает «гроб».

«Аа-а-а-а!.» — пауза значительно увеличивается.
 — …И современного я знаю человека.

Как ни вертися он и как ни уходи, Его уловкам я лукавым не поверю, Но обратясь в себя, их взвешу и измерю Всем тем, что в собственной таилося груди…

«Назначить внеочередную (четвёртую) ревизию финансово-хозяйственной деятельности театра „Эксперимент“».

После стихов Беранже из давнишнего моноспектакля Харитонова казённые слова приказа и вообще-то слушать невозможно, а в данном контексте они просто рвут душу. Но это ещё не конец, и очередная сабля пронзает «преступника». Пауза «звучит» ещё дольше.
 — В отсталом нашем отечестве развито отвращение к мысли. И всё же эпоха наша — эпоха серьёзных знаний, с огромными проблемами, и эти проблемы мы решаем и будем решать…

«Считать указанные действия Харитонова В. В. использованием служебного положения в личных корыстных целях», — и опять сабля пронзает запертого внутри человека.

 — Аа-а-а-а-а-а-а!. — и собрав последние силы, еле слышно:
 — Россия! Дорогая Россия! — голос крепнет. — Движение умов тебе дано, и семена этой жизни неугасимы никакой временной усталостью…

«По результатам комплексной ревизии театра „Эксперимент“ художественного руководителя театра Харитонова В. В. у в о л и т ь».

«Палач» с наслаждением вонзает саблю где-то на уровне сердца. Невыразимый вопль смертельно раненного человека несётся из «гроба», и — тишина. «Палач» выжидает, он уже не уверен в своей руке. Ждёт. Ни — звука. Удовлетворённый, он вытаскивает все сабли, распахивает крышку. Появляется целый и невредимый, как Иванушка-дурачок, нырявший в кипящий котёл, Виктор Харитонов. Именно Виктор Харитонов, художественный руководитель театра «Эксперимент», которого только что отставили от созданного им театра и которого играет сам Виктор Харитонов:

 — А искусство вечно, как дух человеческий. И искусство никогда не умирает, а иные только виды с блеском новым принимает…

Эта сцена — кульминация спектакля. Далее идёт сказка-притча о Ваньке-Встаньке в исполнении Харитонова же. И сцена с «гробом», и сия последняя уже выходят за рамки автобиографии театра «Эксперимент», это скорее обобщённая история искусства, в том числе и — театра. И не только русского, но и театров Мольера, Шекспира, еврейского, если хотите, уничтоженного, казалось бы, сталинским антисемитизмом и возрождающегося в последние годы, и проч., и проч.

Эти сцены говорят о том, что никакие распри, вспыхивающие внутри театра или вне его, не могут убить искусство, а лишь притормозить его на некоторое время.

Театр Виктора Харитонова стал первым, что возник в городе за последние тогда пятьдесят лет советской власти. До того театры только закрывались. Правда и это было давно. А потребность в новых театрах, новых театральных формах ощущалась настоятельнейшая. Театр «Эксперимент» должен был стать и стал театром актёров-личностей, которые на его площадке могли воплотить, как выражаются ныне, свои программы, проявить себя в тех качествах, которые не давали раскрыть их театры. На сцене «Эксперимента» мы увидели совершенно неожиданными Олега Зорина, Татьяну Тарасову, Анну Лисянскую, Ларису Пилипенко, Леонида Мозгового, Елену Владимировну Юнгер, самого Харитонова, наконец. На его сцене дебютировали и получили известность режиссёр Владимир Л. Воробьёв и «Лицедеи» Вячеслава Полунина, показали свои первые спектакли авторы и исполнители Лора Квинт, Григорий Гладков и Галина Ястребова, как театральный художник, «затейник» и автор проявил себя Леонид Каменский и многие другие.

Я помню полемику в прессе той поры о нужности такого театра в городе. После «Эксперимента» другим уже было проще затевать и осуществлять новые театральные программы. Недавно театр отметил своё пятнадцатилетие. Сей сезон может стать последним в его недолгой истории.

ЕВГЕНИЙ БИНЕВИЧ


НЕСТРАШНЫЙ СУД

А. Фугард. «Здесь живут люди». Театр Ларисы Малеванной. Режиссёр Влад Фурман

Я вам сейчас открою большой секрет, дорогой мой. Не ждите Страшного суда. Он происходит каждый день.

А. Камю. «Падение»

Всё интереснее становится наблюдать, как живут люди. Обыденное человеческое существование прочно оккупировало сферу повышенного внимания российских режиссёров. Счастливые люди нас не интересуют. Нам интересно существование как факт, совершающийся неизменно вопреки. Предметом исследования являются несчастные, обделённые, униженные и оскорблённые, хоть не на самом дне, а чуть повыше существующие; всё равно — люди маленькие. Их тех, что обычно уходят, не поцарапав земной коры. Хотя американская литература, всегда грешившая излишней сентиментальностью, как-то незаметно перешедшей в милосердие, давно уже пришла к выводу, что каждый человек суть явление и достоин жалости. Это нам непременно надо, чтобы «небо в алмазах», и чтобы знать, какой смысл, если снег идёт. И земную кору скрести так, чтобы «шар голубой» исходил стружкой.

Я точно знаю, что так люди не живут. Что им это только кажется. А на самом деле это называется существование, или прозябание, или как-то ещё вроде этого. Синонимов-то много — жизнь одна. Всё это стало понятно режиссёру Владу Фурману. И художнику спектакля Майе Хлобыстиной. Они своих героев не пожалели. Родион Романович Раскольников, наверное, удавился бы в таком интерьере, хотя тоже не в хоромах обитал. А эти живут, создают какую-то видимость. Домовладелица Молли и её жильцы — люди, мягко выражаясь, странноватые и бестолковые. Со своими проблемами каждый. Общая проблема у них только одна, огромная и тяжкая — одиночество. Они его стесняются, друг от друга скрываясь, делая вид, что ничего не понимают. Так и живут.

Жизнь их лишена всяческих примет, отличающих мало-мальски осмысленное существование. Обезличенность нашла своё достойное выражение в заброшенной (хотя и жилой), неухоженной и едва ли хранящей тепло человеческих прикосновений (хотя и имеющей хозяйку) кухоньке; с её казённым инвентарём и уродливо вылезшими, словно вены, железными трубами. Эта кухонька служит последним пристанищем, но только не утешением, очень разным людям. Она их согреть не может. Она не излучает необходимого человеку тепла, поэтому тепло люди пытаются добывать сами.

На самом деле, спектакль «Здесь живут люди» — вполне удавшийся бенефис Ларисы Малеванной. Так сказать, портрет в интерьере других артистов. В конечном итоге это неплохо, потому что Л. Малеванная — замечательная актриса. И уже ради неё одной можно было поставить этот спектакль.

Стоит посмотреть, как она играет Молли — хозяйку этой странной квартиры. Вроде бы немолодая, одинокая женщина, давно пора успокоиться и остепениться — ан нет. Молли — совершенно неуёмное существо. Она вокруг себя производит столько шума, что просто диву даёшься: маленькая, худенькая, а визгу — полный дом. Она, конечно, понимает (вернее, не хочет пока понять, но очень скоро придётся), что жизни-то нет, что она прошла впустую, поэтому её надо заполнить чем угодно, хоть иллюзию жизни создать. И она создаёт…

Так самозабвенно, почти сладострастно приникает ухом к трубе, через которую слышно, что делается в комнате одного из жильцов, личная и общественная жизнь которого её живо интересует. Облизывает губы, глаза блестят — честное слово, вся жизнь в этой нехитрой процедуре подслушивания чужих секретов. Тело на кухне, душа давно в трубе. С энтузиазмом принимает участие в решении любых проблем своих жильцов. Очень удивляется, когда ей намекают, что не просили об этом. И всё равно участвует. С одним ищет смысл жизни, понимая, что эти поиски успешно завершатся, как только найдётся девушка, которая отважится облегчить бремя сексуальной инфантильности бедняги. Другому популярно объясняет правила обращения со строптивой женой. Наморщив носик, придумывает гениальный, по её мнению, план собственного спасения. Не церемонится ни с кем: обзывается, задирается, насмешничает, хватает за руки, швыряется чашками и сапогами. Всё это — отчаянные попытки уйти от себя.

Молли и её обездоленные жильцы — это союз людей, собравшихся над пропастью попить чаю. Им нечего терять. Им есть, что терять. Им уже нечего делать, кроме как взяться за руки — в конце концов, хоть какая-то общность. «Это не жизнь», — признаётся Молли под конец. Сколько можно тыкаться друг в друга, пытаться что-то изменить, когда ты никому не нужен, решительно. Но вдруг ещё не всё потеряно? Вдруг можно ещё помириться с женой, найти девушку и смысл жизни; а потом, не дожидаясь Страшного суда, кокетливо прищурясь, взглянуть на небо и спросить: «Ну что, чья взяла, Господи?»

Алла БРУК


«ВО ГЛУБИНЕ…»

Т. Дрозд. «Глубоко чёрный цвет». Театр «Балтийский дом». Режиссёр Александр Исаков

«Глядя на мир, нельзя не удивляться!» — изрёк когда-то Козьма Прутков. И был абсолютно прав.

«Не глядя на мир, нельзя не удивляться!» — вероятно, хотел сострить драматург Т. Дрозд. И написал пьесу о слепых.

«Глядя на мир незрячих, нельзя не удивляться!» — воскликнул в восхищении А. Исаков. И поставил пьесу Т. Дрозда «Глубоко чёрный цвет».

Примерно то же может сказать и критик. Но с несколько другой интонацией…

Вкратце сюжет пьесы «Глубоко чёрный цвет» сводится к следующему. Немолодой, самоуверенный и глубоко неприятный воспитатель Петрович присматривает за тремя глубоко духовными и прекрасными, но слепыми молодыми людьми: Аделиной, Пуппо и Валентино.

В жизни этой троицы всё возвышенно и поэтично (опять же то и другое — глубоко). А зрячему (и от того, по мнению создателей спектакля, ущербному) Петровичу не дано ни малейшего шанса на спасение от пошлости и бездуховности, в которой он прозябает. Поэтому мечется по сцене Петрович, в надежде разгадать этих странных людей, секрет их верной дружбы и кристально чистой любви. Но тщетно!

Как истинный злодей, воспитатель старается помешать своим подопечным «слушать музыку», подозревая в этой акции нечто странное, если не сказать противоестественное. Смущает его то, что слушают молодые люди Чайковского, запершись втроём в комнате, причём Аделина при этом ещё и обнажается! На все расспросы Петровича, чем именно они там занимаются, святая троица отмалчивается. А жаль. Суть этого акта хотелось бы узнать и зрителю.

Впрочем, Петровичу предоставляется счастливый случай познать истину. Для этого, по мнению добродетельной и глубоко доброй Аделины, нужно всего лишь выполнить одно небольшое условие - лишить себя зрения. Но Петровичу, как истинно бездуховному существу, глаза дороже истины и любви Аделины. Этот факт расстраивает и удивляет девушку.

Мир зрячих, с глубоко порочной любовью, молодым героям неприятен и, более того, противен. Поэтому Валентино, вступивший в интимную близость «по-настоящему» с бывшей подругой Петровича, ошарашенный и неудовлетворённый возвращается к своим слепым товарищам.

Безусловно глубокой мыслью пьесы Тараса Дрозда стало утверждение, что поистине зряч лишь тот, кто не видит. Поэтому герои чётко разделены на два лагеря: слепые, т. е. духовные, душевные и вообще необыкновенные, и все остальные, т. е. бездуховные и глупые люди (к каждому определению не забываем прибавлять то слово, которое уже не раз нами приводилось). В случае с изображением первой группы лиц Т. Дрозд явно переусердствовал. Аделина и Ко доведены до такой степени святости и непорочности, что становятся похожими на умственно отсталых. Заметно перестарался и режиссёр спектакля, перегрузив своё творение приёмами глубоко дорежиссёрского периода.

Да! Глядя на подобное, нельзя не удивляться!

Интересно, как называется период в жизни театра, когда он начинает обращаться к услугам такого рода драматургов и режиссёров? Вероятно, глубоко чёрный.

К. Б.


И В РУКЕ ЕГО ГОРИТ МАЛЕНЬКИЙ ФОНАРИК…

Бенефис Игоря Шибанова

Пенять главному режиссёру ТЮЗа Андрею Андрееву, что репертуар он строит на молодых артистах, своих учениках да учениках А. И. Кацмана (на курсе которого также работал педагогом) — а «старую гвардию» постигло забвение — глупо. Во-первых, это его право выбора. Во-вторых, с молодыми, тем более тобою же выученными любому режиссёру работается проще: с них и спрос иной. В-третьих, на том всякий ТЮЗ стоит, что главным образом молодёжь играет. И ТЮЗ Корогодского на том же знаменитость приобрёл, когда в нём одновременно творили молодые режиссёры Лев Додин и Вениамин Фильштинский да молодые актёры Георгий Тараторкин, Юрий Каморный, Александр Хочинский, Антонина Шуранова, Ольга Волкова… От «гвардии» тех времён немного осталось ветеранов в нынешнем ТЮЗе. И практически все они выходили в этот вечер на сцену — в качестве партнёров бенефицианта Игоря Шибанова, родом — из тех же времён, из тех же спектаклей. Одни до сих пор сохраняюится в ТЮЗовском репертуаре, перекрывая все рекорды живучести: «Наш Цирк», «Наш Чуковский»… Другие памятны уже только самому старшему поколению… А в зал ТЮЗа, между прочим, как и всегда — заполнила галдящая молодёжь! Которая, оказывается, так же любит Шибанова, как и их родители! А ведь, казалось бы, только понаслышке и могут знать…

Впрочем, юбилейный вечер камня на камне не оставил от этой легенды. Выяснилось, что Шибанов не обижен новыми ролями, что он и продемонстрировал под радостный гул публики. Даже более: вырванные из контекста постановок самого разного достоинства, роли приобрели отточенность и яркость, достойные концертного номера. И тяжело вспоминаемые Лис из «Маленького принца» или Царь Берендей из «Сна не Нере» вдруг обрели в этот вечер тонкую иронию, ясную гармонию и, не скованные грузом предлагаемых обстоятельств, заслужили радостные аплодисменты.

Тем более обрадовала публику виданная-перевиданная тридцать раз виртуозная партитура «Жалобной книги» — блистательного маленького скетча, давным-давно самостоятельно изобретённого артистом. И неожиданно поразил, заставив подумать о нерелизованной судьбе драматического таланта Шибанова (его несомненный комедийный дар с лихвой востребован родным театром) сыгранный рассказ Власа Дорошевича, полный щемящего чувства летящей в тартарары жизни, прожитой глупо, нелепо, бессмысленно… чувства безмерной российской тоски от фатальной предопределённости этой идиотской жизни. Сильная вещь… посильнее «Жалобной книги» будет.

Как и положено на подобном вечере, по завершении «художественной части» юбиляра усадили в кресло дабы он мог наслаждаться далеьнейшим ходом событий и принимать заслуженные комплименты и подношения. Вопреки сложившейся традиции, на сцену с поздравлениями не вылез городской истеблишмент (административный или же профессиональный), не было и безразмерных брусничных пиджаков, облегающих мощные спонсорские торсы. Народ был всё больше простой: друзья, коллеги, почитатели. Даже, можно сказать, обожатели — по отношению к Игорю Шибанову это не будет натяжкой. Главный режиссёр Молодёжного театра Семён Спивак, окружённый прекрасной половиной своей труппы, прочёл любимые стихи (Блока). Пятеро или шестеро совсем юных отроков к полной неожиданности бенефицианта обратились к нему: «Папа!»… Шабанов попятился от набивающихся в наследники пяти или шести самозванцев, и те признались, что они, собственно, тоже шишки - был у Шибанова такой обаятельный персонаж из сказки «Не уходи никогда». В доказательство юнцы ппродемонстрировали шишковые рожки под шапками и подарили Шишку-старшему набор столовых ножей, которые тот, помнится, коллекционировал. В общем, атмосфера царила почти домашняя, и бомонд любого разлива почувствовал бы себя здесь явно лишним.

На прощание Игорь Шибанов и Ирина Соколова подарили нам свой маленький шедевр, виданный опять-таки триста раз и не только не надоевший — напротив, оттого лишь ещё более любимый: бессмертную «Мухуцокотуху».

Будет, будет мошкара веселиться до утра…

Марк Хазаров
Предыдущий материал | Оглавление номера |
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru