Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 8

1995

Петербургский театральный журнал

 

Есть театры уважаемые...

Есть театры уважаемые. Прославленные, академические, заслуженные и всенародные. Их можно не любить (благо есть за что), но не уважать — нельзя.

Есть театры неуважаемые. Кого-то из них ещё можно любить, жалея как несчастных и убогих, но уважать — увы, не за что.

И есть те, которых нельзя не любить.

Молодёжный театр на Фонтанке — общий любимец Петербурга. Пойдите сыщите человека, который не любит Молодёжный театр!

Легче найти того, кто с ним просто незнаком. Театр сравнительно молод (недавно отметил пятнадцатилетие), расположен не на центральной магистрали и вдали от больших универмагов. К нему, в нижнее течение Фонтанки, под сень Измайловского сада, ведёт не проторенная десятилетиями народная тропа — узкая тропка заядлых поклонников. Тем дороже их бескорыстная, не имеющая ничего общего с кликушеством любовь к этому театру.

Его любить легко и спокойно: он и сам не требует большего. Он… несуетный. Над тихими водами неспешной Фонтанки, под скрип старых деревьев и шелест садовой листвы, в Молодёжном вспоминают о непреходящих человеческих ценностях без пафоса; говорят о сложном — обыденно и не повышая тона. И возвышают собеседника этим внешне несерьёзным разговором о самых серьёзных вещах.

Попавшему сюда впервые трудно не прийти ещё и ещё. И, привыкнув, уже не отделять свою судьбу — от его.

Молодёжный театр — это судьба.

Это судьба Владимира Малыщицкого, «пробившего» открытие театра (просто немыслимое в глухом 1979-м!) и с первых же спектаклей заявившего о самых серьёзных художественных намерениях. Театр изначально заставил считаться со своим существованием этот привыкший ко всему город, исполненный непробиваемого скпесиса. Не прошло и трёх лет жизни нового театра, как его спектакль («И дольше века длится день») был признан ведущим событием сезона, заняв место в ряду шедевров Товстоногова и Додина. Красный квадрат эмблемы Молодёжного — кровоточащий квадрат сцены, с которой слышался приглушённый ропот о самом больном и главном — дразнил власти предержащие, как красная тряпка быка. Бодался телёнок с дубом… Неуступчивый Малыщицкий был обречён.

Это судьба Ефима Падве, навлекшего на себя огонь правой и неправой критики самим фактом прихода в обезглавленный и униженный изгнанием предыдущего режиссёра коллектив. (Аналогия с Эфросом и Любимовым будет достаточно точной, с поправкой на степень талантов.) Преодолев внутреннюю и внешнюю неприязнь, Падве так и не одолел разрыв со стремительно уходящим временем. Его первый шаг на порог театра вёл к последнему, отчаяннному шагу добровольного расставания с Молодёжным. Взаимное испытание на прочность окончилось вничью: хрупкий мир театра оказался на удивление стоек. Человеческое сердце оказалось не столь прочно… Неуживчивый Падве был обречён.

Это судьба Семёна Спивака, пришедшего в Молодёжный по «завещанию» Падве и приведшего с собой небольшую группу актёров со своим репертуаром. Каким чудом удалось безболезненно (по меньшей мере, внешне) слить воедино две труппы? Трепетный мир спектаклей Спивака оказался созвучен шорохам Измайловского сада и размеренному течению Фонтанки… Режиссёра принял не только коллектив — принял Театр, принял сад, приняло пространство в сколько-то там гектаров вдоль набережной. Судьба!

Молодёжный — это судьба многих и многих актёров, режиссёров, сценографов, хореографов, музыкантов, осветителей, костюмеров, администраторов, монтировщиков…

Критиков.

Зрителей.

Перипетии пятнадцатилетней истории Молодёжного Питер не пережил равнодушно. Театр не допускает к себе подобного отношения. Радушно открытый тебе навстречу, он не даст пройти мимо: он зовёт не просто к профессиональному — к человеческому отношению.

У него свой характер, свои привычки. Своя интонация.

С ним хорошо. С ним есть о чём вспомнить и о чём вместе помолчать.

Человеческое отношение вообще оказалось в самой природе такого, казалось бы, нетеатрального пространства, каким был некогда крытый каток… Преображённый в театр, он оказался наделён масштабами, соизмеримыми с человеческими пропорциями. Он стал домом. Но в доме этом таятся бездны (вспомните «И дольше века длится день» и «Сто братьев Бестужевых», «О людях и мышах» и «Утиную охоту», «Смерть Ван Халена» и «Грозу», «Лунных волков» и «Ла-фюнф ин дер люфт»…) Хотя почему: «вспомните»? Кое-что можно и пересмотреть. И даже очень стоит пересмотреть. Спектакли здесь, как люди, приветливы и всегда рады встрече со старым знакомым.

И с ними, как со старым и хорошо знакомым другом, никогда не скучно: они живут, меняются со временем, всякий раз приоткрываясь тебе новыми, неожиданными сторонами.

Времена меняются, и мы менямся вместе с ними… О чём скрипят на ветру деревья, куда несёт свои воды река?

Если бы знать, если бы знать…
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru