Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 14

1997

Петербургский театральный журнал

 

О ценностях высших, неприметных

Н. В. Гоголь. «Старосветские помещики».
ТЮЗ им. А. А. Брянцева.
Режиссер Георгий Васильев,
художник Эмиль Капелюш


…На улицах суетно. Спешат люди, не глядя по сторонам, не поднимая хмурых лиц. Такие же понурые и хмурые фигуры застыли по стенкам в переходах метро. У одних светлеет неназойливо протянутая ладошка. У других в руках картонки с бледными, корявыми строками — очередной вопль о помощи, никто в эти буквы не вчитывается. Нищие. У каждой беды — своя история, а у всех — общий фон. Не знаю, как вам, а мне пройти по подземному переходу к станции метро «Невский проспект» — тяжкое испытание: хочется завыть с тоски. Зябнет душа. И жаждет она отогреться хоть в иллюзорном тепле — если оно напомнит о том вечном, что словно затаилось, ушло на дно жизни.

Впрочем, в этом случае надо не спускаться куда-то, а, напротив, вознестись. На 5-й этаж, малую сцену ТЮЗа, где изредка идет спектакль «Старосветские помещики» по Н. Гоголю.

Ах, этот легендарный 5-й этаж! Когда-то, в театре З. Корогодского, он был любимым местом, где собирались близкие театру люди — и стар и млад, чтобы посмотреть, что напридумали-сотворили в своей свободной фантазии актеры. Этакая творческая вольница, где так легко и радостно дышалось и актерам, и их поклонникам, а сами показы не подвергались строгому «обилечиванию»…

Теперь — иные времена. В небольшом помещении стоят ряды настоящих театральных кресел, а впрочем, играют все тут же, «на полу», актеру до зрителей — рукой подать. Хотя сценическое пространство четко ограничено маленьким, почти игрушечным шлагбаумом. Приподымешь его — и окажешься в сказочном мирке двух старичков, где всякая-то мелочь жизни — и всерьез, и так похожа на игру.

Удивительно — в этом спектакле очень мало говорят, можно сказать, все фразы наперечет (это при гоголевском-то подробнейшем тексте). Зато каждая фраза — как сольная ария, и от повторения она только полнится содержанием. Вот в который раз покачала головой на невинную проказу своего Афанасия Ивановича маленькая, кругленькая, словно пушистый одуванчик, Пульхерия Ивановна (Ирина Соколова), он для нее — «чистое дитя», и вдруг на каком-то повторе, нечаянно то ли запершит в горле, то ли защиплет в носу — да ведь это же гимн! Гимн любви!

А как радуется Афанасий Иванович (Валерий Дьяченко) своим «ловким» шуточкам над наивной по-детски супругой своей — и сапожком-то (когда-то щегольским) притопнет, и расправит полы своего сюртука, а глаз-то с хитрецой, с хитрецой. Кажется, эти двое связаны какими-то невидимыми паутинными нитями: чуть заметное движение одного отдается в другом, они словно танцуют какой-то легчайший танец под прозрачную мелодию. И привычный словесный оборот — «связаны тончайшими душевными нитями» — вдруг становится зримым, бесконечно содержательным, кажется, смотрел бы — не насмотрелся. Повседневная жизнь так бесцеремонно отучает нас от всяких там «тонкостей», а тут — словно милый оазис, полузабытая культура душ — и не элитарно-изысканных, а самых немудрящих и потому щемяще-трогательных.

После смерти Пульхерии Ивановны обрывается «танец». Звучат привычные фразы Афанасия Ивановича — но нет на них ответа. И каждое его движение — как незавершенное па в танце, где вдруг неизвестно куда исчезла партнерша. Воплощение счастья, лишившись своей половины, стало воплощением отчаяния.

«Кис-кис-кис! — Кыш-кыш-кыш!» — так дружно начинали и заканчивали свой день старики, обращаясь к невидимой нам домашней живности. Окружающий их мир, в отличие от гоголевской вещественной подробности, кажется в спектакле странно пустоватым и неожиданно символическим. Нету дома с низенькими потолками и скрипящими половицами, зато есть старинные напольные часы с остановившимся маятником, часы — дом, часы — «вся мебель»: тут и кладовая для всяческих солений и варений — изделий Пульхерии Ивановны, и комод для ее бесчисленных салфеточек и тряпочек, и за раму этих странных часов заткнуты сушеные травы (несомненно, лечебные, тоже хозяйство Пульхерии Ивановны). И почему-то Афанасий Иванович надрывно таскает эти часы взад-вперед поперек сценического пространства, словно режиссер вместе с художником Э. Капелюшем порешили так отмечать натужный ход времени в этом царстве вне времени. Зато существуют в этом царстве какие-то легкие, летучие предметы: они свисают с потолка в виде металлических полос, подобных деревенскому било, по которым бьют в набат при пожаре, раскачиваются легкой деревянной ладьей-бревнышком — то ли это детские качели, то ли российский образ лодки Харона, уносящей людей в небытие? Кто знает? Только беззвучно застонут железяки под беспомощными руками осиротевшего Афанасия Ивановича, да легко, как деревенский мальчишка, вскочит на лодку-коня Пульхерия Ивановна, но недолго будет одна — примостится за ней вслед и Афанасий Иванович, и поплывут они вместе в вечность. Вот и вся история…

Есть в спектакле еще третий персонаж, вернее, два, их играет один и тот же актер — Борис Ивушин. В качестве персонажа реального он вламывается в дом стариков, весь воплощение грубой плоти жизни и ее забот — колоритные казацкие усы, необъятные шаровары, громогласье. И некоторая нарочитая театральность, грубовато разрушающая плетение сценических кружев. В качестве персонажа ирреального он облачен в черный сюртук и цилиндр, лицо его бело и строго, он открывает и закрывает игрушечный шлагбаум, как обложку книги, заключающей в себе это несовременное повествование, он раскачивает беззвучный набат после того, как всё-всё кончилось… Дань театральному приему, сохраняющему единство формы и стиля.

«Жизнь их скромных владетелей так тиха, так тиха, что на минуту забываешься и думаешь, что страсти, желания и неспокойное порождение злого духа, возмущающие мир, вовсе не существуют, и ты их видел только в блестящем, сверкающем сновидении». Эти строки Н. Гоголя процитированы в программке. Тишина эта на сцене словно осязаема.

В наш век, обуреваемый «порождениями злого духа», так отрадно вспомнить, что есть иные, вечные, неприметные ценности — любовь и верность до гроба. «Они жили счастливо и умерли в один и тот же день…» Дай Бог, чтоб про кого-нибудь из нас смогли сказать такое надгробное слово.

P. S. Когда-то по-иному оценивали мы классику. Старосветских помещиков клеймили в учебниках за ничтожность растительного существования. А над чеховской душечкой всласть поиронизировал политический полемист В. И. Ульянов (Ленин). Ценность душевной привязанности, тоска одинокого сердца в расчет не брались — слишком мелко, мол, для нас. А теперь вот со щемящим чувством смотришь на кружевную игру актеров — и что-то несозвучное железному лязгу времени глухо волнует тебя…

Март 1997 г.
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru