Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 14

1997

Петербургский театральный журнал

 

На окраине, в центре

Театр этот как бы и на слуху, а как бы и нет. Скажешь: «Комедианты» — и, возможно, тебя переспросят: «Приют комедиантов?» Да нет, во-первых, не «Приют» — театр Ю. Томошевского вдвое старше, а во-вторых, театр М. Левшина — сам по себе, наособицу. Рукой подать до Московского вокзала, вроде бы и в центре, да вот бывалый таксист, вывозивший меня в мартовский гололед со спектакля, сказал с искренним удивлением, выворачивая с узенького проулка на Лиговку: «Уж никак не знал, что здесь — театр!»

А между прочим, зал полон. Правда, зал-то маленький — на 5 рядов. Впереди, в случае аншлага, можно еще стулья приставить. Туда усаживают лиц приглашенных, посолиднее. А основной зритель — молодежь, народ лет по 15—17, сидят стайками, что птицы на жердочках. Девочки, как правило, принаряжены: для них это — «выход». Мальчишки — те кто во что горазд. Но главное — как они смотрят и слушают. Вот что меня в первую очередь поразило. Не секрет, что наши раскованные дети могут пульнуть жвачкой в актера, а уж школьные культпоходы порой даже для солидных театров чисто Божье наказание! Иной раз приходится, прервав спектакль, увещевать со сцены: дескать, поимейте уважение, классика, искусство…

Здесь до сцены рукой подать, она полностью беззащитна, но актер вышел, заговорил — и чудо свершается. Его нельзя не слушать, потому что он живет.

…Играют «Сирано». Многих мне удалось перевидать за свою жизнь — романтических и меланхолических, блестящих и не очень. Такого — увидела и услышала в первый раз. Артисту Юрию Каменеву Бог дал все для амплуа героя — рост, голос, скульптурно-выразительное лицо. Но понимаешь это не сразу, ибо все «актерское» спрятано под складками серого плаща, под широкими полями шляпы, которые затеняют даже знаменитый нос Сирано. Впрочем, на него как-то не обращаешь внимания, да и в нем ли дело? Просто — человек любит и не смеет надеяться на взаимность. И, страдая, все-таки поддается иллюзии надежды. А узнав истину, находит в себе силы встать выше собственного страдания. Вот и все. Без всякого пафоса и декламации. Почти вполголоса, без гаскониады и бретерства. Очень просто.

И вот этот нарочно «не-гасконистый» Сирано взял зал в плен. Быть может, потому, что цветистые фразы знаменитого перевода Т. Щепкиной-Куперник, казалось, рождались только сейчас, именно на его губах. «Каждый пишет, как он слышит, каждый слышит, как он дышит…» — вроде бы и не к месту пришли на память эти окуджавские строки, но нет, к месту, ибо так «дышит» весь спектакль М. Левшина и не в одном Сирано дело.

Кристиана де Невилета играет молодой артист Максим Сергеев. Открытое юное лицо и по-детски ясный взгляд. Немудреный ум — но прямое сердце. И на бруствере гасконского лагеря перед решающей атакой он стоит подчеркнуто прямо, сознательно подставив грудь под пули врага.

Придворных сцен в спектакле нет, батальные лишь обозначены. Никаких постановочных изысков. Для режиссера главное — что происходит между людьми. Как говорят герои и как смотрят.

Я недоверчиво заглянула в глаза Максиму Сергееву на другом спектакле, идущем уже не первый сезон, — «Волки и овцы» (но я-то повидала его уже после «Сирано»!). То же юное лицо, только какое-то жесткое, а главное — взгляд. Торжествующе-наглый и холодно-пустой. Это глаза другого человека. Бесстыжие глаза Клавдия Городецкого.

И у Юрия Каменева в «Волках и овцах» — другие глаза. У Сирано был чуть печальный, но твердый взгляд человека без компромиссов — и ни грана позерства. У помещика Беркутова — главного «волка» из пьесы Островского — вид импозантный до невозможности. Какой разворот плеч, какой постав корпуса, какие холеные усы на барском лице! Но главное — взгляд, холодно-проницательный, он может по необходимости всё — и выразить почтение к первой матроне уезда и смущение перед прекрасной дамой, и как ножом срезать того, кто ему в когти попался, а впрочем, это взгляд вполне респектабельного господина. Красавец мужчина, просто выставочный экземпляр. Они запоминаются — взгляд Сирано, мечтателя, поэта, и взгляд трезвого хозяина жизни. Интересно было бы снять их да и поместить вместе с парой снимков М. Сергеева, сопроводив фото загадочной подписью: «Чьи глаза?»

И характерность ценят в этом театре: маленький, плюгавенький Вукол Чугунков в исполнении Сергея Русскина, с его утиным красненьким носиком и нервным тиком при одном лишь виде рюмочки водки, — фигура весьма запоминающаяся.

«Сирано» — спектакль «мужской», а вот в «Волках и овцах» и женщинам раздолье. Здесь и неожиданно игривая, молодящаяся Меропа Мурзавецкая — Галина Мочалова, которой, очевидно, есть какие грехи среди прочих перед образами отмаливать. И пребывающая в любовных грезах и оттого доверчивая до наивности (однако же не до глупости), пышная, как бело-розовый зефир, Евлампия Купавина — Нина Мещанинова. Как самозабвенно, все более смелея с каждой взятой нотой, поет она с Беркутовым романс под гитару — да это целое откровение любви для нее! В этом театре явно ценят полногласие характера, всерьез выращивают внутренний мир, лелеют импровизационное состояние актера — и вот результат: 15-17-летние скептики, оглушенные попсой и телешоу, сидят в этом «старомодном» театре буквально не шелохнувшись. Им интересно, они человеков видят, а не хитроумные технические трюки, все неожиданное, остроумное на сцене — через актера, и, оказывается, это человековедение дорогого стоит — и для зрителя, и для театра. Сейчас этим «рукоделием» мало кто на театре занимается, а ведь оно исконное для русской сцены. Вот и получается, что приезжает к нам Питер Штайн и показывает, как играть чеховские характеры, как выразить чеховскую атмосферу, а мы в своих новациях и позабыли давно про это.

Маленький театр, существующий где-то на окраине театральной карты Петербурга, живет, оказывается, центральными идеями русского искусства.

Март 1997 г.
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru