Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 22

2000

Петербургский театральный журнал

 

Наш, только наш!

«Он улетел, но обещал вернуться… Милый! Милый!» (из мультфильма про Карлсона)

Когда Асисяй уезжал из страны, он ничего не обещал. Но почему-то было ясно, что он вернется. Потому что хотя клоун — существо интернациональное, Асисяй — наш как никто. Его парадоксальный, смешной и пронзительно грустный мир со знаменитым «Низя!» — наш мир. Этот чудак в безразмерном ярко-желтом комбинезоне, такой слегка безумный одуванчик, наивный и лохматый, — «маленький человек» периода перестройки. Придуманный Вячеславом Полуниным Асисяй — наш национальный герой, наш диагноз и камертон человечности. Грубо говоря — сколько в тебе Асисяя, настолько ты человек.

Английское «snow» (снег) напоминает русское «сон», «сны». «SnowShow» Вячеслава Полунина — это снящийся нам сегодня Асисяй, тот, каким все его помнят. Хорошо знакомые номера с телефоном, вешалкой, манекеном, воздушным шариком — в атмосфере глобальной заснеженности мира, в ситуации абсолютной незащищенности человеческого существа.

Это волшебный сон из детства и одновременно — ночной кошмарик клоуна, уставшего от яркой, наполненной событиями и встречами, но все-таки бездомной жизни.

Огромный зал питерского Мюзик-холла засыпан мелкой белой папиросной бумагой. Пробираться на свое место сквозь эти бумажные-снежные сугробы — одно удовольствие. В детство попадаешь еще до начала спектакля. Поддеть носком воздушную белую массу, набрать целую пригоршню, пульнуть ею в соседа — искушение возникает мгновенно. Многие не удерживаются…

Вот он! Асисяй! Тот же безумный солнечный комбинезон, длинный яркий шарф, вот разве что пышная шевелюра чуть поредела и будто запылилась. Что у него в руках? Веревка?!

Да, именно так. Клоун решил покончить с собой. Но клоунам умирать не положено, «низя!». Веревка оказывается бесконечно длинной, и ее вытягивание из кулисы постепенно превращается в игру. Что же такое, в конце концов, то есть где же этот конец? Игра слов оборачивается игрой смыслов. За другой конец веревки держится еще один чудак, и, судя по всему, с теми же целями. Его и выдергивает на сцену Асисяй. Конец веревки найден, но конца скитаниям, кажется, не предвидится.

По сцене, как по бескрайним российским просторам, равномерно вышагивают жутковатые мужики в потрепанных пальто, шапках с торчащими в обе стороны на манер локаторов длинными ушами. И носки их ботинок тоже ужасно длинные, этакие лыжи-валенки. Мужички обладают скверным и вредным характером. Они то и дело строят козни несчаст-ному Асисяю. Когда тот затеет уборку и его швабра запутается в липкой паутине, мужички, сохраняя нейтральное выражение черно-бело-серых лиц выскочат на сцену, подцепят эту самую паутину и опутают ею весь зал, при этом иногда лупя большой бутафорской рыбиной по головам особо активных зрителей, пытающихся высвободиться из плена. Они нагло шагают прямо по ручкам кресел, и при том, что их выходки уморительно смешны, есть в них что-то зловещее. Смешной, наивный Асисяй обречен на этих соседей, для которых бескрайняя заснеженная равнина — дом родной.

Долгий пролог спектакля-шоу — бесконечное блуждание в поиске друга ли, человека ли, родной ли души. Найдя на другом конце веревки «коллегу» по самоубийству, Асисяй тут же его теряет. И тут же начинает искать. Но стоит ему сделать шаг вперед, навстречу, как второй клоун делает шаг назад. Так и в жизни. Параллельные прямые не пересекаются, одинокий клоун не встретится с другим клоуном. Сам с собой он разыгрывает разговор по телефону, сам с собой играет в воздушный шарик. И если бы не было этого снежного поля, этих лопоухих монстриков в ушанках, хорошо знакомые номера воспринимались бы иначе. Мастерство Полунина здесь превращается в волшебство. Казалось бы, всего лишь сменил «соус», «рамку», а получилась другая история, пронзительная по откровенности.

Крутится на ниточке маленький шарик — Земля. А клоун стоит рядом, светя на него крохотной лампочкой. Красноносый и лохматый — сам себе бог.

Он напивается в одиночестве, и все кругом кренится. Покосился стол, оторвавшись двумя ножками от пола, вместе с ним покосились бутылка и стакан, и сам Асисяй сидит на табурете под углом сорок пять градусов. А-а-а!!! И грохается куда-то за кулисы.

И, как волшебный сон, вылетает из кулисы маленькая фея на качелях. На ней белое мерцающее платье, маска с длинным птичьим клювом закрывает лицо, длинный колпачок венчает головку. Она летит на качелях, а за ней — шлейф из крохотных звезд. Она прилетела прямо из сказки, из цветных детских снов. И, как сон, она внезапно исчезает. Сноу-шоу

В мире Асисяя, в нашем мире, смешное и грустное неразделимы. И пронзенный алыми стрелами, спотыкающийся, умирающий всерьез Асисяй успевает наступить на ручку кресла в партере, глотнуть водички из чьей-то бутылки. И смех неразделим с болью, которую испытываешь за него. А значит, и за себя.

Одиночество растет, как снежный ком. И вот уже зеленые высокие ширмы поворачиваются другой стороной — белой, мохнатой. А за ними — гигантский белый шар, упираясь в который Асисяй пытается двигаться вперед. А потом ширмы распахиваются, глаза ослепляет свет огромных прожекторов, напоминающий огни на взлетной полосе аэродрома, и шквал ветра гонит в лицо весь снег, нападавший на сцену с начала спектакля. В этой снежной буре еле-еле заметен развевающийся красный шарф. А потом и вовсе перестаешь что-либо видеть, закрываясь руками от метели.

Очень простые и очень сильные выразительные средства действуют безотказно, превращая каждого сидящего в зале в беззащитного клоуна. И каждый видит свое за этой бешеной снежной бурей. Общее одно — ее можно выстоять. И когда ветер стихает и проходит шок, приходит — свобода.

Это похоже на гештальт-терапию. Образы, возникающие в шоу Вячеслава Полунина, обладают волшебным лечащим эффектом, возвращая ту непосредственность и свободу, которая свойственна только детству. Не зря в конце спектакля все без исключения, и дети и взрослые, с увлечением ловят летящие в зал огромные разноцветные шары, закидывают друг друга бумажным снегом, который без конца сыплется откуда-то из-под потолка, отбиваются от нахальных мужичков, страшненьких и родных одновременно. Уходя, набивают карманы прозрачными белыми бумажками, как боевой трофей, сжимают в руках кусочки белой паутины. Потому что хочется продлить этот Праздник непослушания, как можно дольше удержать это состояние радости с грустным оттенком.

Об этом спектакле-шоу, как о настоящем празднике, хотелось бы написать не маленькими черными буквами, а мыльными пузырями, воздушными шарами, звездочками из шлейфа длинноносой феи на качелях — словом, какой-то новой, клоунской азбукой. Но ее, к сожалению, еще не изобрели…

Сентябрь 2000 г.
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru