Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 25

2001

Петербургский театральный журнал

 

Там,где берега, есть и мосты

Ольга Скорочкина

«Нам сказали, что мы можем написать письма. Те, кто знает положение, знают, что мы можем сделать это в последний раз…»

Предсмертные письма немецких солдат, погибших зимой 1942 года под Сталинградом, не дошли до своих адресатов. В 1990 году они были опубликованы в журнале «Звезда». Сегодня их читают со сцены. Петербургский Театр юных зрителей показал премьеру «Рождество 1942-го, или Письма о Волге». Правнуки победителей Второй мировой войны, молодые петербургские актеры, озвучили голоса потерпевших поражение…

Подобный спектакль был невозможен раньше. Ни дети, ни внуки солдат Великой Отечественной не были к нему готовы. Они оплакивали своих. «И людей будем долго делить на своих и врагов», — спел Владимир Высоцкий. У его поколения были на то право и правда. У поколения Ивана Латышева, сочинившего и поставившего спектакль на Малой сцене ТЮЗа, возникла человеческая и историческая потребность понять трагедию сталинградского ада, вслушиваясь в голоса с другого берега.

Артисты читают нам чужие письма, предназначенные совсем не для нас. Это понадобилось им самим: расслышать голоса солдат армии Паулюса, людей, которым «до смерти четыре шага». И они сделали это с душевной и художественной деликатностью.

Вслушаемся: «Если есть берега, значит, должны быть и мосты. И мы должны иметь мужество ступать на эти мосты». В спектакле нет пацифистского пафоса и трогательно-примирительного умиления перед противниками. В нем вообще нет никакого пафоса. Поставленный на трагическом материале, он проинтонирован без надрыва и нервных судорог. Тихий, мужественный спектакль. Возведенный им «мост» — не между победителями и проигравшими, не между Россией и Германией, но между ПАВШИМИ и ЖИВЫМИ. Павшими шестьдесят лет назад, живущими — сегодня.


Актеры сидят полукругом. В руках у них — гитара, гармонь, виолончель, скрипка: черные футляры неприкаянно расставлены по сцене, словно гробы для тех, кому предстоит взять перед смертью последний аккорд. В центре — пюпитр, они по очереди выходят к нему, берут белые листы и читают письма из сорок второго года. Про бездомность и заброшенность в русских снегах, про страх смерти читают без смертного ужаса. В прощальных письмах мальчишеские голоса вспоминают все-таки о другом…

«Думаете ли вы обо мне в рождественский вечер?. Тут очень холодно, а у вас снег лежит?. Следующий раз я вам такой подарок к Рождеству сделаю!.»

Они смотрят кино, играют в снежки, наряжают елку. Письма превратятся в снежинки, елка, в свою очередь, станет могильным крестом. Вот, собственно, и вся сценическая символика этого спектакля: елка-крест, футляры-гробы и оркестр из шести музыкантов-смертников. Театральный язык лаконичен и прост, и в этом — его достоинство и корректность. Голод и усталость, окопная тоска постепенно переходят в тоску экзистенциальную.

Иногда кажется, что эти тексты — никакой не перевод с немецкого. Они звучат — это необходимо расслышать и признать — как родные голоса. «Мы все мечтаем, чтобы скорее наступил мир!» «Протяни мне свою руку!.» «Страх за тебя, и через тысячи километров я слышу, что ты чувствуешь то же самое…» Эта перекличка сквозь войну мужского и женского голосов пронзительно напоминает «Темную ночь».

Они много и замечательно поют. Немецкие молитвы — торжественно и строго, легендарную «Лили Марлен» — с невероятной нежностью. В финале спектакля фонограмма доносит хрипловатый голос Марлен Дитрих. Голубой ангел, немецкая мечта, между прочим, дочь кадрового немецкого военного — ее пение и судьба были пощечиной Третьему рейху, пославшему своих солдат воевать в России. Немецкое пение переплетается с русской военной классикой. «Землянка», «Синий платочек» — герои спектакля слышат эти мелодии из чужих окопов и пытаются их играть — сначала робко, изумленно, затем — уверенней… Они уходят в финале под «Прощание славянки». Щемящая музыка старинного русского марша оплакивает мальчиков-солдат, не деля их на своих и чужих. Музыка, в отличие от языка, не требует перевода.

Иосиф Бродский, вспоминая в далекой Америке своих родителей, писал: «Пусть английский язык приютит моих мертвецов… Пишу эти строки на языке, который они не знают. Хотя, если на то пошло, теперь они должны быть всеязычны».

Русский язык «приютил» сегодня письма немецких солдат, их предсмертные голоса. Догадка спектакля сродни догадке поэта: павшие на фронтах Второй мировой войны теперь — всеязычны. И потому так бесстрашно и любовно здесь перемешаны русская и немецкая музыка — они мирно уживаются на Малой сцене ТЮЗа.

Если бесстрашное смешение языков и мелодий, своих и чужих, смутит чей-то нравственный и патриотический слух — можно посочувствовать. Но какое счастье, что этот спектакль возник в стране, где вполне интеллигентные люди, услышав сообщение об очередных расстрелах в Чечне, могут спросить: кто погиб — русские или чеченцы?

Спектакль Ивана Латышева, сыгранный молодыми артистами, как может отвечает на подобные вопросы. Ответ не нов и ужасно прост: смерть не имеет национальности. А жизнь — прекрасна и бесценна.

Ольга Скорочкина

театральный критик, кандидат искусствоведения, доцент СПГАТИ, редактор ?Петербургского театрального журнала?. Печаталась в журналах ?Театр?, ?Петербургский театральный журнал?, ?Искусство Ленинграда?, ?Московский наблюдатель?, ?Театральная жизнь?, в научных сборниках, петербургских газетах. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru