Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 25

2001

Петербургский театральный журнал

 

Кулиска

Марина Дмитревская

ЛИЦО

Лицо, снятое со стенки фойе театра и глядящее на вас со страницы журнала сквозь фотографический глянец, читатель, — это не вполне то лицо, о котором хочется рассказать. «То лицо, под лицом которого я подразумеваю лицо…» (как говорилось в одном шварцевском сценарии) — не склонно к столь торжественной серьезности. Оно бесконечно смеется, шутит, острит, «делает» собеседника, потому что любит его, радуется телефонным звонкам и бесконечным посетителям литчасти, устало (и иногда тупо) глядит в компьютер, изменяет цвет волос, обрамляющих «бледное лицо», вплоть до зеленого, потом с трудом возвращается к исходному состоянию, очень много (сдуру!) курит, иногда очень мало спит — и опять смеется, воодушевившись очередным проектом творческого и человеческого характера.

Это лицо завлита Омской драмы Ольги Никифоровой. Когда несколько лет назад я присвоила ей звание «Лучшего завлита Сибири», все удивлялись. Теперь, думаю, на торжественной линейке это подтвердят театры Красноярска и Новосибирска, где она работала до Омска. Остальные присоединятся. Даже те, в которых она не работала. Потому что она — Кулиска. Когда-то, работая в Днепродзержинском театре, она придумала театральную домовиху Кулиску. Ее, Кулискина, бабушка работала домовихой еще в античном театре, а когда изобрели кулисы и бабушка вдохнула их пыль — она резко чихнула, и от этого чиха родилась Кулиска. По прямой — от бабушки. Никифорова написала о ней пьесу, пьесу поставили, дети начали писать Кулиске сотни писем, и всем Кулиска отвечала через городскую газету. Естественно, О. П. Никифорова не читала всю обширную корреспонденцию, иначе она сошла бы с ума, но она выбирала какие-то проблемы и, главное, тщательно собирала все подписи и ни одно имя (Саша, Коля, Маша… и так тридцать четыре) не забывала. Открыв газету, ребенок находил его в общем перечислении и понимал — он единственный, он один — Ваня, его письмо дошло! Потом понадобился еще один сценарий, был поставлен следующий спектакль… Потом Оля Никифорова уехала с Украины в Сибирь, но поскольку она, собственно, и есть настоящая театральная домовиха, то с ее приездом театральная жизнь Сибири резко оживилась.

НАЧАЛО ТВОРЧЕСКОГО ПУТИ

Когда Оля Никифорова закончила первый курс заочного отделения театроведческого факультета ЛГИТМиКа, она написала в студенческий журнал «Представление»… мемуары («…поскольку я скоро уйду. Ведь цель мемуаров предполагает оставить после себя, в назидание потомкам, яркие страницы своего пребывания здесь»). До сих пор поколения студентов (каждый следующий курс) с восторгом читают эти первокурсные мемуары — ведь педагоги остались те же… Слава Богу, что Оля оставила нам свидетельства своих первых шагов на дороге в большое Искусство.

Город, который я хорошо знала по телевизионной рубрике «Погода на завтра», встретил меня на вокзале. Радуясь такому обстоятельству, совершенно не предполагая, чем это обернется в дальнейшем, я очутилась перед дверью с угрожающей надписью «Приемная комиссия». Надпись это ассоциировалась в моем сознании со знакомым до боли «Прием поношенных вещей на комиссию», или, если сказать проще, с «комиссионкой». Добрейшие люди из «комиссионки», на удивление, ничего сами не знали и обо всем спрашивали меня. Рассказав все, что я услышала от одной умной абитуриентки, я прошла комиссию, и меня приняли, видимо думая, что на чистом листе легче писать…

Первая сессия напоминала стихийное бедствие, при котором жертв и разрушений нет.

Один из педагогов, носящий титул де'кан, объявил, что всем нужно сдать анализ, заранее называя его драматическим. В результатах своего анализа я не сомневалась — это была драма чистейшей воды.

Дальше — больше. Человек с умными глазами и английской фамилией Бар-бой решил ввести меня в театроведение. Не зная, что это такое, я сопротивлялась, плакала и никуда без разрешения мамы входить не хотела. Впрочем, длилось это недолго, поэтому, так ничего и не поняв, я без больших потерь вышла оттуда.

Потом… Ах, что было потом… Пришла и ко мне первая любовь. Я ходила на его лекции в кокошнике и сарафане. По ночам захлебывалась от слез над «Артаксерксовым действом», пытаясь найти там ответ на свою любовь. Ответа не было. Позже я узнала, что единственная его любовь и страсть были куклы. А я… Я была живая. <…>

Как сейчас помню с блеском сданный мною зачет по русскому театру. Мы тогда еще Островского проходили.

Наталья Борисовна — интеллигентнейшая и умнейшая женщина — любила нас непонятно за что, явно предполагая, что мы лучше и умнее, чем кажемся. Читая лекции, она без тени сомнения говорила: «Вы, конечно, помните…», — называя даты или факты из биографии великих. Мы утвердительно кивали головами, помня то, чего никогда не знали. На зачете я писала о пьесе Шпажинского «Свои собаки — сочтемся» и, видимо, написала так хорошо, что Наталья Борисовна попросила написать еще раз.

Контакт, возникший между нами, дошел до того, что мы по глазам читали недосказанное ею. На последней лекции я с восторгом прочла в глазах Н. Б. строки из пьесы Островского: «Приезжайте еще, без дураков скучно»…

Но, несмотря ни на что, на экзаменах и зачетах мы узнавали многое. Как я была удивлена, узнав, что «дабл ю» не предложение, а всего лишь буква, правда, не помню, из какого языка…

Конечно, обо всем, что я узнавала, я рассказывала дома. И только об одном язык не поворачивался рассказать. Да и писать-то не знаю как. Он, секс, хоть уже и появился у нас несколько лет назад, а до провинции все равно не докатился, поэтому про Апулея с его злополучным «Золотым ослом» я умалчивала, не говоря о многих других. И хоть на лекциях я хихикала, слушая, что творилось за рубежом еще много веков назад, на экзаменах я стыдливо опускала глаза в пол. А педагоги думали, что я списываю, и требовали подробностей. Мама, мама, неужели ты так ничего и не узнаешь…

Списывали мы на другом предмете. На этом… Дай Бог памяти… На театральной критике. Бывало, соберешь все рецензии, вспомнишь арифметику, выведешь среднее и… А педагог, накручивая на тоненький пальчик кудряшку, скажет: «Ну, что ж, работа средненькая…» Еще бы! Списывала-то я у ведущих!


ПРОДОЛЖЕНИЕ ТВОРЧЕСКОГО ПУТИ

Дальше, закончив институт и защитив небольшое дипломное сочинение об истории капустников, Ольга Никифорова стала списывать у других авторов — великих. Она делает инсценировки и даже написала однажды пьесу «Женщина в песках», насмерть перепугав наследников Кобо Абэ творческими отношениями с его прозой. «Я не Кобо, я не Аба, я простая russiаn баба», — декламировали тогда в театре ее стишок и целый сезон называли Олю «Оря», поскольку в японском языке нет звука «л». В исполнении Ольги Никифоровой на разных сценах (не только в Омске!) идут Диккенс и Бунин, поставлена ее детская пьеса «Ну и Ну!», репетируется взрослая — «Тетя Мотя». Она пишет сказки, несколько из них были напечатаны в «Письмах из театра». Раз в два месяца довольно толстый изысканный журнальчик Омская драма рассылает своим постоянным зрителям, читателям, друзьям. Его делает Оля вместе со Светланой Кузьминой и Светланой Яневской — литературной и очень дружной службой театра. Потому что она вообще умеет дружить.

ГОЛОС ЕЕ РЕЖИССЕРА

Конечно, Оля Никифорова нашла своего режиссера (вернее — он ее. И переманил в Омск из новосибирского «Красного факела»). Это Владимир Сергеевич Петров. И хотя об Оле стремились сказать доброе слово все режиссеры, с которыми она работала в Омске и которые работали с нею, я попросила написать «Слово о завлите» одного — главного режиссера. Он прислал это слово — в три минуты.

…А вы можете себе представить, что два солидных человека, один главный режиссер театра, другой — генеральный директор омского телеканала, выпивая и ужиная вдвоем 28 августа в летнем кафе, вдруг практически одновременно вспомнят и поднимут рюмки в честь дня рождения отсутствующей личности, о которой я сейчас веду речь. Не за подругу, не за жену, не за завлита. А просто за здоровье народившейся души, каковую и ценим.

…А скажите мне, друзья, театральный народ, кто видел (чуть не написал «плачущего большевика»), кто видел танцующего Анатолия Мироновича Смелянского? Нет, не танцующего, а самозабвенно отплясывающего?! И это было! И только Никифорова могла привести его в такой экстаз.

…Не все всегда так весело и занимательно. Бывает иногда и пасмурно со скрежетом, и печально с безысходностью, и тоскливо с маетой. В такие отрезки жизни важно знать, где можно зализать раны. Да. И это тоже все о ней.

…Подаю заявку на публикацию в дурацкую Книгу Гиннеса: «Сколько человек может поместиться в комнате площадью восемь квадратных метров?» Когда происходят у нас в театре различные премьеры, фестивали, приемы, конкурсы, лаборатории, «мастерские театральных инноваций» и прочие «тусоуки», добрая половина из которых придумана Ольгой Петровной, в ее комнату завлита набивается многократно несообразное с площадью количество народа. Что им там, медом намазано?

…Хорошо, что она рядом. Мы вместе уже шесть лет, моя подросшая за это время дочь выдала как-то следующую фразу: «Папа, знаешь, я Бога не люблю. Я не могу Его любить — ведь я же Его не знаю. Я Его уважаю. Вот как тебя тетя Оля Никифорова».


ЕЕ ЖИЗНЬ В ИСКУССТВЕ

«Знаешь, жизнь расплачивается с каждым своей валютой. С кем — деньгами, с кем — успехами, с кем — жилплощадью. Со мной она расплачивается исключительно людьми», — говорит Оля. Это точно. Вокруг нее, как вокруг печки, всегда люди. Греются. Зажигаются от ее идей. Вот она придумала фестиваль телевизионных театральных программ, вот — совместные проекты Гете-института, Сороса, Британского совета, чего-то там еще. (Никифорова О. П. стала представителем Гете-института в Сибири, не зная немецкого языка. Кажется, это единственный случай в истории немецкой культуры, когда человеческое и деловое обаяние перевесило для упорядоченных немцев неукоснительно исполняемые формальности.) А праздники — капустники, которые сочиняют они с Петровым! Лучших юбилеев (самых коротких, самых остроумных), чем в Омской драме, я не видела (сценарий 125-летия можно прочесть в № 21 «Петербургского театрального журнала», остальные будут изданы прижизненно). Надо сказать, и сама Оля — «обменная валюта», щедро расплачивающаяся с людьми своим участием, текстами, отношениями.

«Ты учила меня пять лет, а я тебя — всю оставшуюся жизнь», — вздохнула недавно Оля. Я и в самом деле не устаю учиться у нее. Как умеет она наладить отношения между людьми, а те даже не знают, кто помирил их, сколько несостоявшихся распрей погребено в ее дипломатической памяти! Как умеет промолчать о том, что может разжечь конфликт. Сколько в ее человеческом посредничестве и дружеском участии настоящего таланта — не меньшего, чем дар сочинительства и юмор. «И как тебе удалось сохранить такой юмор, когда сын в Петербурге, муж в Новосибирске, сама в Омске и мама болеет?» — поражался как-то А. М. Володин, глядя на Олю Никифорову. «Я больше не могу слышать, что я великий и классик!» — жаловался он ей, а она невозмутимо отвечала: «Раньше надо было думать, когда за ручку брались пьесы писать!»

Ей тоже надо было думать раньше, когда начинала в театре чуть ли не курьером. Теперь вот — завлит…

Когда праздновали 125-летие театра, она придумала издать не официозный буклет, а «Семейный альбом» Омского театра драмы. В нем — на тонированных листах — старые и новые фотографии людей: в детстве, на пляже, на сцене. История театра как история человеческих жизней, уют общей жизни, где все — родные и не надо подписывать, кто заслуженный, а кто народный. В семье и так знают друг друга. А кто не знает — тот чужой, и знать ему не надо!. Собственно, в этом полиграфическом шедевре Никифорова О. П. отчасти воплотила свою идею человеческого и творческого дружества, которым (хотелось бы!) была наша жизнь.

Когда она чихает за кулисами, я уверена — что-то там рождается.

Ноябрь 2000 г.

P. S. Этот текст был подготовлен для журнала «Театр». Но в декабре 2000 г. творческая судьба Омской драмы напряглась — и наши московские коллеги передвигали и передвигали омские материалы из номера в номер, ожидая, чем дело кончится. Дело пока что не кончилось, но директор Б. М. Мездрич стал директором Новосибирского театра оперы и балета, главный режиссер В. С. Петров в тот момент, когда мы делаем этот номер, ставит спектакль в Риге. В Омске пока нет главного режиссера. А Оля Никифорова по-прежнему работает там завлитом. Но даже если завтра она переменит место службы, все равно этот материал не потеряет актуальности как исторический. Как памятник тому пятилетию, когда в Омской драме наблюдалось очередное счастье. Которое то ли кончилось, то ли затаилось до времени в кулисах этого намоленного театра.

Сентябрь 2001 г.
Марина Дмитревская

Кандидат искусствоведения, доцент СПГАТИ, театральный критик. Печаталась в журналах «Театр», «Московский наблюдатель», «Театральная жизнь», «Петербургский театральный журнал», «Аврора», «Кукарт», «Современная драматургия», «Фаэтон», «Таллинн», в газетах «Культура», «Экран и сцена», «Правда», «Известия», «Русская мысль», «Литературная газета», «Час пик», «Невское время», научных сборниках, зарубежных изданиях. С 1992 года — главный редактор «Петербургского театрального журнала». Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru