Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 25

2001

Петербургский театральный журнал

 

Памяти Якова Семеновича Билинкиса

Елена Гушанская

БИЛИНКИС БЫЛ ОСОБЕННО ЛЮБИМ….

Билинкис был особенно любим!

Он создал нас, он воспитал наш пламень.

Поставил он краеугольный камень,

Им чистая лампада возжена…

Это пушкинско-некрасовский парафраз из выпускного капустника герценовских литфаковцев 70-х годов. Причем эта строфа повторялась регулярно из года в год, как и вечная студенческая оговорка, которая всех очень веселила: «Билинкис…э-э… Белинскис… тьфу, Белинский писал…».

Он действительно был мастер воспитывать пламень. Хорошо помню постоянное ощущение грандиозности предмета, о котором он говорил, о чем бы ни шла речь: о плюшкинской куче или переживаниях Анны Карениной. Русская литература была для него своего рода формой божественного промысла (или замысла, или умысла), она была олицетворением нравственного начала, областью, где все свершается по нравственному закону внутри нас. В его русской литературе не было плохих концов, потому что все было истинно, все способствовало раскрытию духовных сил человека, его нравственного начала. Естественно, такая субстанция не могла иметь формообразующих элементов или, не дай бог, приемов. Но ведь это сегодня дурак, щеголяющий Леви-Строссом, суггестией, интроспекцией и прочей «идиоматикой идиом», — дурак в квадрате, на научной заре туманной юности это не так очевидно.

Он не терпел, если исследователь «признавал художественный прием и был равнодушен к истине и морали». А между тем, эту формулу научного кредо я обнаружила в письмах Ю. М. Лотмана. Конечно, различие исследовательских платформ — вещь великая, но… Из письма Лотмана Егорову: «…на структуралистический шабаш захватите в качестве Фауста Яшу. Мы его здесь соблазним. Более посторонних не берите». Словом, формалистов и структуралистов не любил. Тогда это казалось консерватизмом, теперь кажется мудростью, хотя, наверное, не является ни тем, ни другим. Его жизненная позиция была ближе всего к володинской — «между сытыми, мытыми извиваюсь элитами, свою линию гну: не попасть ни в одну».

Литература всегда оставалась местом существования и работы его души. У Стругацких в «Гадких лебедях» есть необыкновенные дети, которые «думают дождь», вынося за скобки ориенталистские аллюзии, мы понимаем — это другая форма постижения предмета. Яков Семенович так «думал литературу». Как-то в разговоре случайно выяснилась замечательная подробность (не знаю, было ли так на самом деле или нет), выяснилось, что он, собственно говоря, думает лежа…

Лектор Билинкис был потрясающий. Фантастический. Делал с аудиторией, что хотел, просто брал ее голыми руками — при этом у него никогда не было ни проходного слова, ни проходной интонации, ни проходной паузы. Такая специфика воздействия на аудиторию бывает у оперных теноров. Яков Семенович и был таким — блистательным тенором отечественной филологии. Где-то в фондах ленинградского радио, наверное, хранятся его лекции — в 70-е годы их было записано немало.

Несмотря на это, с трудоустройством были все полагающиеся осложнения. Любил рассказывать, что когда после аспирантуры искал место, то рассылал свои предложения, как теперь говорят, «резюме» на бланках, которые продавались в газетных киосках, и регулярно покупал по полсотни в неделю. Старичок-киоскер недоумевал: «Какая у вас маленькая организация?»

Телефонные разговоры с Яковом Семеновичем были упоительны, они всегда принимали форму светской болтовни, ни на минуту не становясь разговорами бытовыми. Он был величайшим мастером телефонного разговора — беседы со своей поэтикой и этикетом. Объяснял, ссылаясь, кажется, на Томашевского, что телефонный разговор должен заканчиваться «пуантом», и умело создавал «пуант» с замечательным послевкусием. Впрочем, этому же учил Штирлица Борман.

Мне все время кажется, что Яков Семенович умер не своей смертью. Не насильственной, но и не своей. Он был рассчитан на долгую-долгую старость, сухонькую, язвительную, ехидную, шебутную и страшно любопытную. Ему не должно было бы стать скучно.

Он сделался нездоров в середине 90-х. Мы теоретически знаем, что человек может не вынести происходящего и умереть от того, что творится вокруг, но не распространяем обычно это знание на себя и своих близких.

Яков Семенович попал на фронт со школьной скамьи, он пережил космополитические погромы 50-х, антикультурную жвачку 70-х, безнадежность и беспросветность 80-х. Пришли 90-е - какая-никакая, но революция. Это сейчас все быстро забылось, как блокада ленинградцами 50-х. А я хорошо помню тогдашний повседневный пейзаж: забранные ржавым железом окна, непролазную темень, огромные грязные сугробы, страх, разлитый в воздухе, отмененные деньги, бесшумных военных в крытых грузовичках между Мраморным дворцом и Ленэнерго — похоже на репетицию парада, но без привычного раздолбайства.

Пришел беспредел: все то бесчеловечное и злое, что томилось под крышкой страха, вырвалось наружу — исторически обоснованно и ужасно.

Для Билинкисов этот беспредел обернулся дикой ситуацией, словно написанной Андреем Белым. Жена Якова Семеновича, Милиция Николаевна, была известным в городе психиатром, и псих, негодяй со справкой, решил расправиться с семьей лечащего врача. От угроз, державших семью в постоянном страхе, перешел к делу: поджег квартиру, и спасли их, что называется, чудом. Помощи ждать было неоткуда. Я со стыдом вспоминаю, что какая-то попытка участия в их беде свелась к поиску… психотерапевта. Бредовое мнение, будто человек, подвергшийся насилию, нуждается во враче, а не в наказании преступника.

У него было ощущение художественной логичности происходящего (все уже описано) и полной своей обреченности. Литература учит относиться к жизни серьезно. В те годы ушли многие. Дело не в отсутствии порядка, дело в понимании истории. Яков Семенович хорошо знал толк в историческом детерминизме.

Потом не стало Милиции Николаевны, и он перестал откликаться на эту жизнь.
Елена Гушанская

кандидат филологических наук, доцент кафедры книгоиздания и книжной торговли Санкт-Петербургского института (филиал) Московского государственного университета печати, автор работ по истории русской литературы и советской драматургии, печаталась в ленинградских журналах и научно-исследовательских изданиях. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru