Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 26

2001

Петербургский театральный журнал

 

О спектакле Э. Някрошюса "Отелло"

Татьяна Москвина

Феноменальный в моей зрительской жизни случай: спектакль, который мне не пришелся по душе совсем, я помню наизусть, с точностью до сценической запятой, до мельчайших деталей, и притом он не забывается — торчит в памяти гвоздем, раздражает.

«Отелло», как и прочие композиции Някрошюса, — театр абсолютного режиссерского произвола. Этот театр не подчиняется никаким законам, кроме законов самого режиссера. Ни один из его элементов не отвечает и не собирается отвечать на вопрос — почему, зачем, откуда. Театр абсолютного режиссерского произвола считает драматургию и актеров подчиненным и подсобным материалом для материализации собственно режиссерских грез. Это нечто среднее между сеансом игровой психотерапии и черно-белой магии (о магии свидетельствует постоянное задействование на сцене стихий воды и огня). В настоящее время театр абсолютного режиссерского произвола — один из главных торжествующих типов театра, который ставит под сомнение существование театра как вида искусства. Такой театр — творческая форма самовыражения субъекта, отрицающая общие свойства и законы данного вида искусства.

Однако личность Някрошюса как творческого субъекта в высшей степени приспособлена для сочинения связного и эффектного сценического текста. Возможны зрители, которые в этом тексте не поймут ни слова. Возможны жадные читатели. Возможны — это мой случай — более-менее равнодушные созерцатели. В любом случае нельзя отрицать существование этого театрального текста, обретающегося в сугубо театральном пространстве — у него нет других адресов. (Поскольку бывают иные, кроме сугубо театральных, адреса — гражданское чувство зрителя, к примеру, или его общекультурная память.) Абсолютный, субъективный театр, делающий вид, что зрителя нет, что Шекспира нет, что никаких Отелло за четыреста лет не было — есть только эти канаты, это надрывное фортепьяно, эти чаши с огнем и эти страстные дуэты Багдонаса и Шпокайте. Приметы крепкого рыбацкого литовского хутора ставят коллизию на твердую почву знакомой по литовским романам эпической рефлексии: измученный жизнью молчаливый крестьянин взял за себя верткую модницу-горожанку, «земля» подверглась вторжению чуждой стихии «ветра» — стало быть, взаимная погибель неизбежна. Самая дивная мизансцена, на мой вкус, — когда Отелло тянет за собой десятки канатов с галерами — образ каторжного, прикованного, связанного долгом и страстями большого мужчины. Интрига не нужна, Яго не нужен, «черен я» не нужно — по существу, Шекспир не нужен. Нужно постепенное раскачивание душевной «лодки» героя в мрачном и запутанном пространстве, нужно ощущение рока как моря и моря как рока, нужна пара бессловесных идиотов, усугубляющих постоянное чувство иррациональности происходящего. Конечно, «Отелло» Някрошюса — в высшей степени изысканное произведение. Полная субъективность и произвольность языка, на котором это произведение написано, делает его предельно эфемерным. Это фантом, который не может иметь долговременных театрально-культурных последствий, кроме дерзких мыслей у отдельных неосторожных индивидуумов — а дай-ка, сделаю и я театр имени Самого себя не хуже Някрошюса (всегда будет хуже).
Татьяна Москвина

театровед, театральный критик и кинокритик, научный сотрудник РИИИ. Печаталась в журналах «Театр», «Искусство кино», «Сеанс», «Театральная жизнь», «Искусство Ленинграда», «Нева», «Аврора», «Столица», «Родник», «Петербургский театральный журнал», центральных и петербургских газетах, научных сборниках. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru