Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 27

2002

Петербургский театральный журнал

 

О Л. Эренбурге

ОЛЬГА АЛЬБАНОВА

В Театральный институт я поступила случайно. Шла по улице, прочитала объявление, взяла гитару и пошла. Наш курс набирал М. Хусид, потом оставил, нами занимался Г. Р. Тростянецкий, но толком мы были никому не нужны и чувствовали себя заброшенными. Я вообще весь первый курс просидела в заднем ряду, не работая. Когда пришел Эренбург, он посадил нас в полукруг, сказал: «Когда я разговариваю с людьми, я люблю, чтобы смотрели в глаза». Месяца три я не выходила на площадку, было страшно, я не получала удовольствия от учебы и тихо подумывала: надо бы уйти… И вдруг начались этюды на память физических действий. После трех месяцев отсидки я показала какую-то ахинею, и Лев Борисович стал разбирать мой этюд и начал с плюсов… И я вдруг поняла, что никто не оторвет мне башку и все обойдется как-то … Он учит не железной уверенной рукой, а как бы «мягкими лапками»… Он очень душевно и педагогически аккуратен с учениками. Он учит страшное, тяжелое играть легко. Он не боится играть на сцене про страшное и тяжелое. Прошлым летом я смотрела гастроли Мастерской Петра Фоменко из Москвы. Замечательные спектакли, но… Настолько они все хрустальные!!! Как будто в человеке ничего другого не существует, кроме ангельского! А вот попробуй страшное сыграть!.

После его уроков и репетиций возникает ощущение хорошей, продуктивной, счастливой измученности. Никогда не бывает гадкой усталости, когда понимаешь, что зря дергал и натягивал лямку. Не зря.

Он приходит практически на каждый наш спектакль. Мне его присутствие очень помогает. Особенно в «Мадриде». Если я захожу в гримерку и вижу, что он не смотрит спектакль, я ужасно переживаю. Мне необходим его глаз, такой «глазок-смотрок». Посмотри, как я играю, твоя ученица! Посмотри, как я стараюсь!. Когда он доволен твоей игрой, он говорит: «Ничего, деточка». Для него каждый актер — деточка. Мы для него — деточки. Но он и сам, мне кажется, нуждается в нашей защите. Каждый удачно сыгранный нами спектакль — это как бы наша защита его репутации. Режиссерской и педагогической. Как он страдает, когда что-то не идет или идет не так! Он может ползком пролезть за кулисы и шипеть на сцену: «Согла- а-асные!» — словно речь идет о жизни и смерти. Мы его любим, но он совершенно несентиментален, и потому у нас нет возможности ему в любви признаться. Пусть хоть в журнале прочитает…

ВАДИМ ДЕМЧОГ

Я учился у Корогодского, потом у меня был разнообразный театральный опыт, играл в польском театре, и, когда я попал в театр Эренбурга, я сразу понял: он художник и своих артистов вопринимает как художников. И это главный секрет его педагогической системы. В игре его учеников я совсем не вижу постановки руки, ремесленнической натасканности. Но если их одних, без него, выбросить в театральный океан, я не знаю, что с ними — нами — будет. Я не вижу артистов Эренбурга в отрыве от него, от мира его спектаклей. Я не могу говорить о себе в отрыве от него. Мы не режиссерский постановочный театр. У нас совершенно другой способ работы. Наш режиссер неотделим от нас, а мы от него. О Небольшом драматическом театре я бы сказал так: силовое поле команды, которая творит. Мне кажется, на репетициях он совершенно искренне не знает, что будет в финале, к чему мы придем. Мне кажется, что это не его педагогическая хитрость или уловка. И это провоцирует артистов творить, сочинять вместе с ним. Мы знаем: все, что ты принес в спектакль, — все твое. И наше. На репетициях мы все вместе висим в воздухе и не знаем, куда в результате приземлимся. Если пассивно сидеть и ждать, что вот сейчас придет режиссер и все сделает, — это напрасный труд. Эренбург ничего не сделает! Все можешь сделать только ты сам! В содружестве с взглядом, оценкой, реакцией Эренбурга. Он наш магнетический центр, который мощно удерживает другие творческие личности вокруг себя. Солнце, вокруг которого движутся артисты-планеты на репетициях. У него нет режиссерских заготовок, заранее расчерченных дома мизансцен, куда он пытается нас втиснуть. Он воодушевляется актерскими индивидуальностями и из них чертит свои мизансцены. Я уходил раньше из театров по той простой причине, что не могу играть то, в чем не убежден. С Эренбургом — счастливый случай: мы отражаемся друг в друге. Он видит в перспективе то, что я могу показать. А я могу сыграть то, что он видит — во мне, в пьесе, в спектакле… Маню в «Оркестре» — это Эренбург плюс балетмейстер Валерий Звездочкин. В Маню я оседлал его энергию (а не он мою, как это банально случается в отношениях актер-режиссер). У нас происходит постоянный водоворот. То, что я могу у Эренбурга во время репетиций взять, — я в спектакле ему возвращаю. С некоторыми режиссерами ведь как? Там и оседлать нечего, взять нечего, вернуть нечего!

Над Эренбургом можно шутить. Но осторожно. Он мощно возвращает. Вообще к нему нужно очень трепетно, нежно относиться. Его необходимо защищать. Сам он ценит в артистах бесстрашие, самозабвение, отдачу. Все пробуют на репетициях всё. В критический момент Эренбург выбирает исполнителя на роль: ты играешь это! Артист театра Эренбурга должен чувствовать себя художником и быть им. Он должен определенным образом играть, определенным образом мыслить, жить…

ТАТЬЯНА РЯБОКОНЬ

Меня Лев Борисович всегда поражает: он умудряется выглядеть то человеком циничным, а то — абсолютным ребенком! Ты на площадку вышел, полную глупость, казалось бы, показал — а он радуется, как ребенок, и ты думаешь — неужели это я? Так талантлив? И убедителен?. Неужели это я? Он так талантливо все твои глупости может подхватить и развить… У него нет единого метода и языка. Для каждого из артистов у него существует свой крючочек. Свой тон. Он никогда не говорит: «Делай так-то и так-то». Он говорит: «Я не знаю… Это — туда… Это — не туда.» Он верит, что в мизинце актера может быть больше ума и страсти, чем во всей мировой режиссуре.

На первом этапе репетиций мы несем на площадку все подряд. К нам и нашим этюдам он относится с родительскими чувствами. Очень бережно. У него нет палки, а у нас нет страха. Есть только один вид страха в нашем театре: разочаровать мастера. Сильных конфликтов у нас никогда не бывает. Эренбург на репетициях редко показывает. Больше говорит. Если и показывает, то — мысль, содержание. Надеется, что чувство и форма выскочат из актера сами. Когда он принял наш курс, мы были сиротами, жертвами набора под названием «театр синтеза и анимации». Звучало эффектно, но мы оказалось никому в институте не нужны. У нас было чувство, что нас набрали, как стаю идиотов. Мы Эренбурга первый раз встретили очень жестко: «Вы к нам надолго?» А он ответил спокойно: «Как сложится работа». Мы по четыре часа в день тратили на дорогу в Пушкин, а когда учение и электрички закончились, мы поняли: мы же без него не сможем лететь! Лев Борисович на репетициях как бы ничего не делает. Не ставит руки, ноги, не «разводит» нас вправо-влево. Знак высшей мудрости — он умеет потрясающе молчать. Сидит, как паучок, и собирает все наши мысли, чувства, этюды, энергию — в кучку.

АЛЕКСЕЙ ХАРИТОНЕНКО

Я бы, рассказывая об Эренбурге, начал с его Дня рожденья. То есть со святого. Почему со святого? Потому что в этот день единственный раз в году у нас есть возможность выразить ему свои чувства. Лучше — с юмором. Большая часть его жизни отдана нам, а большая часть нашей жизни — ему. Почему мы сегодня вместе, не расходимся в разные стороны? Потому что есть Лев Борисович. В один из его дней рождений, которые мы отмечаем в театре, мы сделали ему огромный коридор из ткани, и он по нему полз, а в финале вылез на свет сквозь… Мы нарисовали такое шуточное отверстие, окошко, сквозь которое каждый человек появляется на свет. И он очень оценил нашу шутку. С ним можно объясняться только при помощи юмора. Мне кажется, он бы не выдержал, если бы о нем говорили с пафосом. Это не его интонация.

Он человек, который гордится своими… недостатками. Это стоит оценить. Он гордится своей бурной молодостью, алкоголем, который, понятно, не означал заурядных пьянок, а означал огромный пласт жизни. Не каждый педагог способен гордиться своими недостатками, многие предпочитают гордиться достоинствами.

Он делится с нами своим жизненным опытом. А мы делимся с ним своим.

Он ведет себя с нами так, что мы чувствуем себя его коллегами, друзьями. Но при этом — ни панибратства, ни фамильярности. Дистанция и уважение. Он вообще человек, который не переносит хамства. И сам себя ведет всегда очень тактично. Даже когда кричит, он тактичен, потому что нет желания нас унизить или размазать, только - быть услышанным. На репетициях мы пытаемся быть предельно честными. Те истории, которые мы рассказываем о себе, репетируя спектакль, придумывая этюды, я не смог бы рассказать самым близким друзьям. Это возможно только на репетиции.

Мне кажется, у нас идеальное сочетание возрастов, опытов. Эренбургу сейчас около пятидесяти, артистам — 30—32года. Эта чудесная дистанция в пятнадцать лет позволяет нам понимать друг друга. Люди, которым за семьдесят, часто говорят о жизни как о чем-то прошедшем, уже произошедшем. А у нас с нашим режиссером золотое сочетание возрастов, сочетание жизненных опытов. Иногда я чувствую его младше нас. Многим простым вещам он радуется, как ребенок. Самые простые вещи могут вызвать в нем такой восторг, такой азарт! Ему подарили трубку — он изучил досконально все мыслимые и немыслимые сорта табаков. Свой фотоаппарат он вымечтал, долго к нему шел, подбирался, обращается с ним как с живым существом. Он невероятно азартен! Если, например, принести и показать ему пистолет — все! Можно надолго задержать его внимание.

НАТАЛЬЯ ШАПОШНИКОВА

Я поступала во ЛГИТМиК шесть раз — и безрезультатно. Когда на экзаменах я читала стихи, мастер курса кричал: «Что это за ноги?!» Я в ужасе смотрела на свои ноги, меня посылали домой надевать туфли на высоких каблуках, я ковыляла туда-обратно, и так шесть лет подряд. Поступила в ГИТИС на курс Бородина, после института год работала в театре Светланы Враговой, сбежала оттуда и оказалась не у дел. Вернулась в Петербург. Однажды мне позвонили: «Хочешь ввестись в „Мадрид“?» Я пришла на спектакль и была в шоке. Как это сделано?! Зачем больных людей выводить на площадку? Сегодня без этого спектакля и этого театра я не могу представить свою жизнь. Если бы вдруг завтра театр Эренбурга прекратил свое существование, я бы не стала пробоваться ни в один другой театр. Просто ушла бы из профессии. Мне интересно играть только здесь, с этими людьми.

Мне кажется, он хитрит, когда говорит, что не знает, куда вырулит спектакль. Он приходит на репетицию, я уверена, со своими предчувствиями спектакля, догадками, а когда начинаем репетировать, он нам всего не выкладывает, потому что хочет проверить, одинаково ли мы догадываемся — о пьесе, о персонажах. Он спектакли выращивает, как цветы. Долго взрыхляет почву, ухаживает за ростками, при всей страстности натуры он ужасно терпеливый режиссер. Он отменный педагог. Это значит, что у него нет общеупотребительных педагогических приемчиков. У меня мама учительница, и в тридцать лет я с ужасом поняла, что она со своей педагогикой всю жизнь меня обманывала, учила смотреть на жизнь сквозь розовые очки. Эренбург такой педагогикой не занимается. Он вместе с нами на репетициях «копает» правду, пытаясь дойти до подлинной сердцевины человека, разных драматических ситуаций. Никаких розовых и других очков.

Нам иногда зрители говорят: «Ваш спектакль — крамола! Но как хорошо артисты работают». Это бред! Артисты не могут хорошо работать, если режиссер сволочь. Мы подолгу репетируем спектакли. По году. Почему так долго? Потому что я не верю в скоростные темпы, невозможно за два-три месяца вырастить характер, родить из себя другого человека. Если ты не полностью растворен во время репетиций в материале, Эренбург потихонечку начинает затягивать. Ты начинаешь так проникать в историю, что потом уже не ты ею, а она тобой владеет.

ВАДИМ СКВИРСКИЙ

Эренбург в идеале хочет видеть в своих актерах художников, а не исполнителей его творческой воли. Он никогда не занимается на сцене тем, что ставит тебе руки-ноги. Скорее, его роль можно определить как роль провокатора и редактора. Сам он по природе своей — художник пиковых ситуаций. «Обострение предлагаемых обстоятельств» — вот его формула жизни на сцене. Он проходит с нами спектакль как общую дорогу. Я абсолютно доверяю его вкусу, художественному чутью. Я поступал к Корогодскому, к Петрову, закончил Институт культуры, потом поступил в ЛГИТМиК на курс Хусида, и все это было не то… Я так истосковался по работе, что, когда появился Эренбург, я понял: наконец-то! Сошлись концы с концами. Я очень ценю в его театре логику парадокса. Мне кажется, именно с ее помощью он угадывает образы, ситуации… Он и сам парадоксально устроен: сочетание ироничного ума и детской непосредственности.

Он очень терпеливый педагог. Вывести из себя его можно очень простыми вещами: не явиться на репетицию, упорствовать в глупости. Восхитить его трудно — он скептик. Но фантастически увлекающийся при этом человек! Он безошибочно угадывает живое и содержательное. На репетициях мы много говорим о жизни. А откуда же еще брать материал для спектакля? Может быть, ты никогда не стоял под дулом пистолета, но хотя бы раз в жизни на тебя нападала собака?. Или на улице к тебе подходили с ножом? Из своего, возможно, маленького опыта мы выращиваем на сцене художественные образы. Так нас учит Эренбург, и в этом, если говорить совсем просто, состоит его педагогика. Он сочиняет спектакли из нашего коллективного сознательного-бессознательного. И мы ему абсолютно доверяем.

ХЕЛЬГА ФИЛИППОВА

Я у него, наверное, дольше остальных учусь. Я начинала учиться у Эренбурга еще в Петрозаводске, где он когда-то преподавал. Когда он переехал в Петербург, я снова поступила к нему на курс в ЛГИТМиК. Он сложный человек, но добрый и честный и никогда не врет. Он мудрый, если может столько лет подряд удержать наш коллектив — мы ведь в житейском смысле почти что висим в воздухе. Со спектаклем, как и с нашими работами, он носится, словно курица с яйцом, и будет носиться, высиживать и опекать, покуда не высидит. Наверное, иногда в чем-то он хитрит, но как в педагогике без хитрости? Главное, что он думает о перспективе каждого из своих артистов, видит эту перспективу. Это счастье, когда кто-то так думает о тебе, как о нас думает Эренбург. У него хватает терпения на всех, он холит и пестует каждого артиста, как маленького ребенка. Он не терпит только одного: если человек не трудится. В наш театр легко прийти, можешь попробоваться, показаться, было бы желание. Мне кажется, в городе нет другого театра, подобного нашему, с таким способом работы. Если ты приносишь этюд, его будут всем миром «проращивать», с любовью и терпением. Я не могу понять, как в некоторых театрах выпускают спектакли за пару месяцев. Что можно за это время прорастить? Балерина, чтобы прокрутить на сцене свои фуэте, годами стоит и тренируется у станка. Чтобы выбежать и вспорхнуть. Но ведь и в драматическом театре должен быть свой ежедневный станок!

Лев Борисович на репетициях создает атмосферу, в которой легко и хорошо работать. Атмосферу сотворчества. Часто невозможно вспомнить — кто ту или иную сцену в спектакле придумал? Один придумал, другой накидал обстоятельств, третий развил — так спектакль и наращивается, словно снежный ком. Во многих вещах Эренбург ведет себя как ребенок. Нас удивляет его уникальная способность ахать, восхищаться. И мы обожаем удивлять его. Иногда это очень легко, иногда — очень трудно.

Февраль 2002 г.

В материале использованы фотографии
Ю. Молодковца
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru