Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 29

2002

Петербургский театральный журнал

 

О спектакле "Гамлет"

Елена Миненко

Тень несозданных созданий
Колыхается во сне…
В. БРЮСОВ. Творчество


Уверена: стены любого театра хранят память о принце датском, сыгранном или пригрезившемся кому-то, и, когда звучат, как заклинание, слова трагедии, оживают тени и начинают свою игру. Белые стены Эльсинора, острым углом сходящиеся в глубине сцены, как нельзя лучше подходят для этой игры. Здесь правит бал художник по свету. Тени кривляются и насмешничают, вырастают и скукоживаются и множатся, множатся, множатся: три Гамлета, группа Клавдиев, хоровод Офелий. Завороженно следишь за метаморфозами света и тьмы, а между тем на сцене-то играют «Гамлета», как будто не замечая представления за спиной. Очень скоро становится неловко, неуютно, и, пытаясь задавить воспоминания о старательных школьных попытках «замахнуться на Вильяма», начинаю сама себе объяснять происходящее. Вот принц, которому в спектакле отданы черный и белый цвет, строгость линий (в отличие от якобы барочной пышности остальных). Может, он тень Гамлета? А все, что происходит, сон Гамлета? Бред Гамлета? Белые стены больничной «палаты № 6», бадья с водой («они льют мне на голову холодную воду…»), и бесконечные посетители, мешающие сочинять трагедию. Стены исписаны черным углем: «Прощайте, дорогая матушка!», «Быть подлецом — и улыбаться!» и еще что-то неразборчиво… Профили отца и дяди — вполне художественно — в углу. Книги, черновики, обрывки. Поднимешь с пола клочок — а там «Быть или не быть?.». Может, внезапная смерть отца повергла героя во тьму безумия и он населил мир чудовищами, порожденными этой тьмой?.

Ну а как еще объяснить, почему Гамлет половину первого действия сидит в воде или разгуливает в простыне, перевязанной бечевочкой? Почему при этом все стремятся попасть в его «покои» и пообщаться именно там, даже юная Офелия беспардонно мешает герою помыться? Почему несчастная Тень отца напоминает интеллигентного бомжа, потерявшего жилплощадь, а прибывший в замок актер — скрипача еврейского оркестрика? И Офелия сходит с ума так, как будто до нее точно так же не сходили с ума «сорок тысяч» Офелий: с теми же детским интонациями, ужимками и прыжками, с грозящим тоненьким пальчиком? И Лаэрт рыдает в три ручья, так что слов не разобрать вовсе (благо, кое-что помнишь)? Почему хорошие актеры выглядят собственными тенями, бледными или шаржированными? Почему ни за кого не больно, хотя все умерли? Если это видения безумца, обвиняющего родных и близких во всех смертных грехах, то хоть что-то понятно. А если нет?

Впрочем, скорее всего, именно нет. Да и Гамлет в этом спектакле не безумен вовсе. Он просто шутит, «прикалывается», и публика по-детски радуется выходкам своего любимца. Судя по смеху в зале, забавную вещицу написал этот затейник Шекспир…

Все-таки, как ни крути, «Гамлета» нельзя ставить просто так, не осознав, кто он, принц датский: поэт, стремящийся «своею кровью склеить двух столетий позвонки», философ, выясняющий отношения с миром и с собой, ребенок, лишившийся отца и потерявший почву под ногами, «неуловимый мститель», безумец или… или… Иначе власть захватят тени, переиграют всех и исчезнут, когда погаснет свет. Дальше — темнота…

Елена Миненко

филолог, литературный редактор ?Петербургского театрального журнала?. Печаталась в научных сборниках СПГУПМ, в ?Петербургском театральном журнале?, один из авторов учебного пособия ?Русская литература XX века?. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru