Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 29

2002

Петербургский театральный журнал

 

Ангел над ?всемогущим Невским?

Людмила Сродникова

«Невский проспект». Марионеточно-петрушечное представление по мотивам одноименной повести Н. В. Гоголя. Театр «Потудань», компания «Дарфильм», театр «Балтийский дом». Инсценировщик и режиссер Руслан Кудашов, художники Алевтина Торик, Андрей Запорожский

Над этим городом всегда — и в зыбком мареве белых ночей, и в бесконечно-моросящий осенний дождь, и в солнечный полдень с привычным пушечным залпом с Нарышкина бастиона — витают ангелы. Должность хранителей душ человеческих они исполняли даже в дни блокады, поддерживая в ленинградцах надежду и веру. Тоньше и чутче других ощущают их, слышат их зодчие, поэты, музыканты — словом, петербургские художники, чей творческий гений способен с безупречным вкусом и тактом материализовать незримое в своих творениях. Доминико Трезини вознес золоченую фигуру ангела с крестом на самый высокий шпиль Северной Венеции. Ангел режиссера Руслана Кудашова обрел легкокрылую плоть марионетки, куклы с печальными глазами и нежным голосом. Персонаж, отсутствующий в повести Н. Гоголя «Невский проспект», играет важную роль в одноименном спектакле, это авторское alter ego, не просто сострадательный свидетель, но — почти реальный участник событий. Его вмешательство всегда минимально, но разве своевременно протянутая рука или искренняя слеза сочувствия мало значат для человеческих судеб?

В прологе пространство камерной сцены театра «Балтийский дом» напоминает развороченный бруствер, усыпанный песком, осколками стекла и рваньем, в краткий период между фашистскими налетами. Пролетающий ангел снимает маскировочную паутину, разводит в стороны черные крылья занавеса, открывая фрагмент старинной литографии В. Садовникова «Панорама Невского проспекта 1830-х гг.». (Это центральная — композиционно и смыслово — часть двухуровневой сценической конструкции.)

Но для несчастного, лежащего почти бездыханным Гоголя не существует города, его стройной и строгой красоты. «Нет ничего…» — бормочет он в тихом отчаянье. «Лучше…» — подсказывает ангел, чтоб продолжить фразу, придать ей иной смысл и разбудить творческую фантазию. «Нет ничего… лучше… Невского проспекта…» — сцепляются слова. После второй, третьей подсказки в голосе марионетки прорезается вдохновение и эмоциональный накал, а в спектакле открывается завидный простор для художественной фантазии и изобретательности мастеров кукольного дела.

Зарисовка «Невский проспект с утра до вечера» изобилует остроумными и оригинальными придумками, ярко иллюстрирующими текст Гоголя, так что впору считать ее удачным мини-спектаклем, всегда щедро награждаемым смехом и аплодисментами. Вот утренний набег гувернеров, ведущих на цепочке и в клетках непоседливых мальчишек. Следом две чопорные мисс, демонстрирующие Невскому старательность и осанку юных воспитанниц. Под бравурную музыку порхают в воздухе над проспектом модные кавалеры с нежными подругами, чьи пышные рукава и юбки из сверкающего целлулоида напоминают — точно по Гоголю — воздухоплавательные шары. Их сменяет парад чиновников, шеренгой укрепленных на единую планку, с одной стороны — это сутулые и неуклюжие профили в зеленых мундирах, а с другой (в каком другом, не кукольном театре была бы возможна такая мгновенная метаморфоза?) — исправно функционирующие части государственной машины, механизмы с бесчисленными пружинами и шестеренками. Из этого слаженного строя выпадает лишь одно крохотное колесико — Башмачкин. Ускоряется темп, и вот уже с наглой уверенностью хозяев жизни и хвастливым посвистом проносятся по Невскому великолепные бакенбарды из Иностранной коллегии, напомаженные черные усы, вертится так и этак блестящий перстень «на щегольском мизинце», бодро вышагивает в крохотных лакированных сапожках «греческий прекрасный нос» и зазывно хохочут полные, ярко-алые губы. Парад персональных «достопримечательностей» сплетается в стремительную карусель, из мозаичных деталей возникает некий усредненный портрет вечернего посетителя «всеобщей коммуникации Петербурга»: типичный comme il faut, абсолютный человеческий ноль.

В фантасмагории наступившей белой ночи режиссер фиксирует наше внимание на двух зыбких контурах — тени художника Пискарева и поручика Пирогова говорят о дамах. С этого мгновения начинаются в спектакле «Невский проспект» две истории любви, зеркально противоположные, разнесенные на два контрастных уровня в традициях вертепного театра, но в обоих случаях с профессиональным блеском сыгранные актерами Анной Мироновой (Незнакомка, Немка) и Максимом Гудковым (Пискарев, Пирогов). Трагедия разбитой любви идеалиста к красавице играется в основном на верхней площадке: в убогой комнатке художника (левая часть яруса), на просторе Невского проспекта и в правом углу, где лестничный пролет внезапно обрывается так, что персонажи прямехонько проваливаются в интерьер публичного дома. Это — часть преисподней, адского подземелья, это — неофициальный, зазеркальный Невский проспект (художники А. Торик и А. Запорожский опрокинули рисунок Садовникова, зачернив простор неба и обильно «украсив» черноту сполохами красного света и мерцающими скелетами). Здесь царят глупость, жадность, вульгарные страсти, а местный божок-персиянин, приторговывая опиумом, мнит себя ценителем живописи и заказывает художнику портрет красавицы в своем вкусе. Интрижка офицера с немкой — пародия на любовь, фарс: режиссер перемещает действие в нижний ярус сцены, и вместо хрупких марионеток в руках артистов оказываются грубоватые и подвижные петрушки, меняются темпоритм, пластика и речь. К сожалению, в этой части спектакля есть неудачи и спорные детали. Прежде всего, огорчает тривиальность в оформлении ада (скачущие и гремящие скелеты кочуют из одной страшилки в другую); небрежно, впроброс сыграны некоторые моменты жизни петрушек, а главное — вызывает внутренний протест скорое преображение главного героя: после пары ударов палкой и суфлерских подсказок художник-самоубийца принимает новое обличье, надевает офицерский мундир, декламирует «Горе от ума» и напропалую волочится за немкой… Это двойничество странно и неубедительно, хотя играют артисты очень искренне, с темпераментом и огромной самоотдачей. Отмечу, например, что для маленькой роли Богомольной старушки А. Миронова нашла поразительно точную и щемящую интонацию, близкую напевному комментарию подлинного вертепного представления. Ее тихая молитва завершает крах второй любовной истории и звуковую какофонию из воплей ужаса, барабанного боя и свиста снарядов: «Господи! Не дай врагу поглумиться над нами, сотвори чудо Свое святое…» В эпилоге вновь взлетает над сценой белокрылый ангел, чтобы уронить слезу над несчастными людьми, под раскаты грома омыть землю чистым дождем, вернуть миру красоту и гармонию.

Со сценического поднебесья спускаются натруженные и чуткие рука кукольника, бережно прикрепляют нити марионетки и нежно подхватывают слабую фигурку. Когда эти же руки смывают краску с черной громады Исаакия блокадной поры и проступают светлые черты прекраснейшего из городов — они совершенны, как тянущиеся друг к другу руки Господа и первого человека с фрески Микеланджело «Сотворение Адама».

сентябрь 2002 г.
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru