Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 29

2002

Петербургский театральный журнал

 

Памяти Евгения Панфилова

Непоправимо рано, на 47-м году жизни, оборвался земной путь Евгения Панфилова — замечательного хореографа, человека удивительной судьбы. Осознать эту потерю пока невозможно. За месяц до трагедии Театр Панфилова участвовал в Московском международном фестивале современного танца. Впервые столичные зрители увидели панфиловскую версию «Щелкунчика».

…Многомерное внутреннее пространство спектакля, населенное вездесущими и бессмертными мрачными мышами, мир, лишенный иллюзий, не оставляющий никаких надежд на счастливый финал. Сейчас впечатления от этого трагического балета рождают невольные ассоциации, которые соблазнительно трактовать как пророчество. На самом деле Женя, как истинный художник, всегда понимал, что счастье — это мимолетные мгновения, которые нужно не только ценить, но и уметь заслужить… Заслужить титаническим трудом. Честно говоря, я не встречала настолько одержимого хореографа: он был способен репетировать по 8—10 часов, без выходных и отпуска, легко срывался с места и отправлялся на фестивали, гастроли, съемки. Словно предвидел, что отпущено немного времени.

В тот последний московский приезд Женя общался легко и охотно. Впрочем, по-моему, он никогда и не был замкнутым человеком. Говорил о том, что радость приходит как награда за муки, что жизнь сурова и коротка. На эту реплику один из участников разговора задал показавшийся тогда нелепым вопрос о смерти, о предчувствии конца. Панфилов ответил: «Никто не знает, скольким временем располагает, какой срок нам отведен. Я знаю, что мне надо успеть многое осуществить…»

Женю называли гениальным самородком, патриархом новорожденного отечественного современного танца. Человек безмерно талантливый, он всегда весь, без остатка, уходил в работу. Панфилов успел много — с лихвой хватило бы на десяток жизней: около 80 спектаклей и 150 хореографических миниатюр. Но никогда и ни в чем не повторялся, умел признавать неудачи, слушать нелицеприятные мнения.

Главное дело его жизни — авторский театр, в котором он сам был и исполнителем, и хореографом, и сценаристом, и постановщиком, и сценографом, и художником по костюмам. Он создавал ТЕАТР СВОЕЙ ВОЛИ. Еще он писал грустные стихи, ставил грандиозные развлекательные шоу-программы, придумывал хореографию фильмов.

Он мало выступал «в разговорном жанре» (хотя словом владел отлично), понимая, что искусство не нуждается в декларациях, что результат душевных трат художника — в эмоциональной убедительности его произведений. Но на пресс-конференциях отвечал удивительно откровенно: «Я не планирую свои последующие работы — они приходят ко мне, прорастают во мне, „созревают“ непредвиденно». На вопрос, не обидно ли ему слышать, что «Панфилов — фигура эпатажная, этакий человек-карнавал», улыбаясь, ответил: «Я первым более десяти лет назад вышел на пермские улицы в шортах — не потому, что мне хотелось кого-то удивить. Просто это — самая удобная одежда для жаркого лета. Ношу то, в чем хорошо и свободно себя чувствую. Я также не хотел быть возмутителем спокойствия, создавая „Балет Толстых“. Это было необходимо мне». Своим прозорливым взглядом Панфилов уловил необыкновенную красоту и гармонию в пластике по-рубенсовски пышнотелых дам и хотел, чтобы это увидели мы.

В Жене необыкновенно сочетались стихийный, природный талант и четкий расчет. А дисциплина в его труппе была фантастической. На фестивале случился срыв спектакля — заболел исполнитель одной из трупп. Об этом стало известно в то время, когда первые зрители уже гуляли по фойе. Отменять вечер было поздно. «Панфиловцы» были в тот день свободны — они танцевали накануне. Женя без колебаний пришел на помощь. Он не сомневался, что все артисты соберутся к началу показа в качестве зрителей — «иначе они бы меня предупредили». Последний артист пришел в театр за пятнадцать минут до открытия занавеса. Абсолютная верность искусству, стремительно реализуемый порыв взаимовыручки наделили это выступление Театра Панфилова особой значимостью. «Нет безвыходных ситуаций, вы должны танцевать», — сказал Жена своим артистам. И они танцевали замечательно, одевшись в неполный комплект костюмов, вскакивая на расшатанные табуреты, спешно принесенные из актерского буфета, «подбирая» животы после обильного обеда.

Этот поступок раскрыл Панфилова-человека, его несгибаемый и упрямый крестьянский характер. О детстве и юности Панфилова любили писать и рассказывать. Зачастую сравнивали с Ломоносовым. В фантастических метаморфозах детства и юности видели почти фатальную предопределенность яркого и неординарного творческого пути. Один из пяти сыновей многодетной семьи, проживающей в крохотной деревне Архангельской области, через профессию тракториста и службу в армии — к Председателю Российского отделения Всемирного союза Танца (WDA) — Европа.

Евгений Панфилов начал постигать искусство балета в 23 года. Еще будучи студентом Пермского института искусств и культуры создал самодеятельный коллектив, а 1987 году начался официальный отсчет панфиловских театральных сезонов, когда его труппа получила не только признание, но и название: театр танца модерн «Эксперимент». С тех пор ни один фестиваль или конкурс современной хореографии как в нашей стране, так и за рубежом не обходился без участия труппы Панфилова или его танцевальных номеров. И не было такого состязания, жюри которого не удостаивало бы наградами хореографа Евгения Панфилова. Его регалии трудно перечислить: лауреат многих всероссийских и международных конкурсов и фестивалей, лауреат национальной театральной премии «Золотая маска», лауреат Премии Правительства России имени Федора Волкова.

В начале 1990-х годов труппа была реорганизована в первый в России частный театр «Балет Евгения Панфилова». Чуть позже возникли оригинальные, почти экзотические новые панфиловские коллективы — «Балет Толстых», «Бойцовский клуб» и «Бель-кордебалет-групп». Единый театр Евгения Панфилова к началу нового века включал уже четыре самостоятельных коллектива. Для каждого — находилось время и творческие силы. Каждая труппа показывала ежегодно несколько премьер. В 2000 году произошло событие важности чрезвычайной — авторский театр современного танца «Балет Евгения Панфилова» получил статус государственного.

Творчество Панфилова — парадоксально. Он никогда не декларировал альтернативности contemporary dance по отношению к классическому балету, не разрушал сложившихся канонов, возводя здание своего театра. Неслучайно в 1994 году Евгений Панфилов с художественным руководителем Пермского хореографического училища, признанным мастером классики Людмилой Сахаровой реализует тандемный проект «Метаморфозы», в котором в полной гармонии сосуществовали авангард и классика. На легендарной сцене Мариинского театра Панфилов поставил балет «Весна священная».

Панфилов любил Пермь и создал ей заслуженную репутацию города-центра современной хореографии. За несколько дней до гибели художественный руководитель четырех пермских театров Евгений Панфилов был выдвинут на Государственную премию.

С уходом Панфилова современный танец в России осиротел. Таланты такой творческой мощи, энтузиазма, независимости и свободы появляются редко. Это признают не только многочисленные поклонники, считавшие Панфилова «живым классиком отечественного contemporary dance», но и те, кто обвинял его в самодеятельности, поспешности работы, называл его опыты «хулиганскими бравадами».

Панфилов умел не только требовать с каждого артиста, но и отвечать за каждого из них. «Я — диктатор, и со мной моим ребятам очень трудно. Я это знаю. Требуя с них сверхотдачи физических и эмоциональных сил, я прежде всего должен их накормить и создать достойные условия жизни».

Последним прижизненным итогом стало празднование пятнадцатилетия своего театра — все четыре труппы показали премьеры. Если бы знать — бросили бы все дела и помчались в Пермь. Но нет. Не увидели «Тюряги» в исполнении «Бойцовского клуба», «Уроков нежности», преподнесенных «Балетом Толстых», и «БлокАду» — премьеру основной труппы, которую в шутку называли «Балетом худых», — итоговое, как оказалось, горькое рассуждение о жизни и смерти. Женя, прости…

Елена ФЕДОРЕНКО,

август 2002 г.


Вот и сорок дней минуло со дня его смерти. А боль не проходит. Поначалу огромная, с острыми торчащими углами, заполнившая собой все внутри, она постепенно скукожилась, превратившись в маленькую иглу, остро и колко напоминающую о себе при каждом удобном случае. Панфилова больше нет, и нужно учиться жить без него.

Чувство громадной потери и сиротства ощущают, я знаю, множество людей, и утешить их нечем. Подобные ему врываются в нашу действительность, как праздник с фейерверком и природный катаклизм одновременно. После чего жизнь без их присутствия меняет смысл, теряет наполненность и остроту. Всем своим существом Панфилов опровергал выдуманные кем-то каноны и стереотипы. Заставить его играть по чужим правилам было невозможно, он был в прямом смысле — беззаконная комета.

В 23 года он, архангельский мужик, впервые попав в балетный класс, угадал свое предназначение и шагнул в судьбу. В Пермском институте культуры Панфилов перевелся с отделения клубной работы на хореографическое. А уже через год имел свой коллектив и потряс Пермь первым спектаклем «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Затем было балетмейстерское ГИТИСа и первая награда — звание лауреата Всесоюзного конкурса. Когда в почтенном жюри узнали, что ими награжденный не имеет за плечами хореографического училища, был шок. Балетная каста долго не хотела принимать его. Для них он был провинциальный выскочка, бастард, enfant terrible. Уже много лет спустя, пройдя «американские университеты» на ADF, получив огромное количество международных призов и наград, создав первоклассный профессиональный театр, он будет раз за разом штурмовать бастионы «Золотой маски» в одной обойме с Большим и Мариинским, и под него наконец откроют новую номинацию «современный танец». Но к тому времени для отечественных авангардистов он станет недостаточно радикален и будет получать упреки в излишней «балетности»! Парадоксы его судьбы этим не исчерпываются.

Когда мы познакомились лет 14 назад, Женя был светловолосым порывистым хиппарем: умный взгляд голубых глаз и очень искренняя, чуть торопливая речь. Он постоянно что-то придумывал, сочинял, фантазировал. Уже в то время производил колоссальное впечатление бешеным ритмом и накалом своей жизни. Но главное — Панфилов на сцене. Когда он танцевал, двигался, импровизировал, сценическое пространство раздвигалось до невероятных масштабов, все остальное уходило в тень, его магнетизм и энергетика были феноменальны, а артистический кураж приводил в восторг!

А он не только танцевал, но и писал стихи, рисовал костюмы, придумывал сценографию всех своих балетов. Снимался в кино. Делал шоу-проекты и режиссировал праздники. Был гениальным менеджером своего театра и даже (в трудные моменты жизни!) занимался коммерцией. Рассказывал об этом с каким-то странным юмором: а мы вот торгуем водкой и сигаретами (это в начале 90-х). Или: купил коровью тушу, надо кормить артистов (это после дефолта). И постоянно, всю дорогу, неизменно сочинял и ставил, сочинял и ставил. Около 100 спектаклей и бесчисленное количество миниатюр!

Как будто зная заранее, что ему отведено не так уж много времени, он жил в немыслимом режиме, недоступном пониманию простых смертных, с желанием успеть, высказаться, донести до всех.

Последние годы созданное им четко делилось на два потока: сложные концептуальные работы и сверкающие экстравагантные шоу. И те, и другие с полной отдачей и профессионализмом: делать так делать! Объяснял это с лукавым простодушием: во-первых, театру надо зарабатывать, а артистам — достойно жить. А во-вторых, публику надо приучать, сначала придут на танцы посмотреть, а потом, глядишь, и к серьезному потянутся. Фокус с пермской публикой удался, на спектаклях всегда аншлаг, море цветов, атмосфера любви и обожания. Его фантастическая популярность принимала самые неожиданные формы: у него могли попросить автограф, предлагая для этого собственный паспорт, гаишники не раз отпускали с миром машину, где кроме Панфилова было еще человек шесть, а сколько раз водители, увидев бритый череп моего провожатого, вообще подвозили бесплатно.

Да, в 93-м он круто изменил облик, найдя свой стиль: у деревенского парня оказались аристократические замашки и тонкий вкус! Ему нравилось слегка эпатировать публику и театральную тусовку, он не боялся пересудов, сплетен, ибо давно уже мало кого подпускал к себе близко. Только самые проницательные догадывались, что внешний блистательный имидж — известен, успешен, харизматичен! — не более чем театральная маска. За свой талант Панфилов расплачивался слишком дорогой ценой, в том числе и нестерпимым одиночеством.

Для некоторой части прессы он был лакомым куском, вот где можно было оттачивать свое перо! Сначала: лидер авангарда, возмутитель спокойствия, патриарх (ах, ах!)! А затем: непережеванные куски Запада, уходящая натура, заматеревший в компромиссах… И даже после смерти, в бойких некрологах — скорые «глобальные» выводы на основе 3—4-х виденных спектаклей. Бог мой, чего стоило ему это пренебрежение и кто теперь даст им пищу для словесных упражнений?

В отличие от многих провинциалов Панфилов никогда не рвался в Москву: столичная жизнь с ее законами каменных джунглей претила ему категорически. Его потихоньку «сдавали» те, кто назывался друзьями. А он умел прощать, находя очень простое объяснение предательству: значит обстоятельства оказались выше. Зато сам никого не забывал, хранил верность любимым Фестивалям: Витебску, Североуральску, Волгограду, Челябинску — и ехал туда на любых условиях, потому что там его любили почти так же, как в Перми, потому что там были друзья-подвижники, потому что к русской провинции относился нежно и трепетно. Он помогал всем и всегда, и поддержка его в тяжкие минуты была спасительной. Не уставал вспоминать и благодарить своих педагогов, был чутким сыном и нежнейшим отцом.

Но кто-нибудь посторонний, случайно попавший на репетицию его театра, мог прийти в ужас: деспотичен, жесток, в глазах — сумасшедшая ярость! А иначе бы не было труппы, имеющей репутацию лучшей в отечественном contemporary dance. Эти замечательные, так много умеющие и так тонко чувствующие своего мастера артисты, причем каждый со своей индивидуальностью, эта вышколенная, стилистически единая труппа отнюдь не свалилась ему на голову в виде подарка судьбы. Он сделал их сам, всех и каждого. Процесс превращения студийного коллектива в профессиональный театр не был простым и безболезненным: в течение 15-ти лет состав постоянно обновлялся, темп жизни нарастал, требования ужесточались, а в сухом остатке выпадали драмы человеческих разрывов, утрата прежних иллюзий. Но результат был важнее.

Длившийся всю жизнь его неистовый поединок с судьбой и обстоятельствами, людскими предрассудками и косностью, в конце концов поединок с самим собой стал панфиловской сутью настолько, что казалось: состояние обычной и спокойной работы ему противопоказано. Пожить в комфортной, респектабельной среде ему так и не удалось.

Прощание с погибшим Панфиловым было прекрасно и трагично, как его жизнь. Всю Россию и весь танцевальный мир всколыхнуло чувство непоправимой беды: отклики шли отовсюду, из Японии и Америки, из Европы и маленьких российских городов. Все 5 часов, пока на сцене Пермского драмтеатра стоял его гроб, тянулся нескончаемый людской поток, затем панихида, где почти не звучало пустых слов, и, наконец, его последний театральный выход: под музыку из балета «Ромео и Джульетта» его несли мимо людей, которые, не стесняясь, плакали и аплодировали ему в последний раз. Все лето на его могиле появлялись свежие цветы, свечи и стихи.

Лариса БАРЫКИНА,

август-сентябрь 2002 г.


Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru