Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 34

2003

Петербургский театральный журнал

 

?Царь PJOTR? на экспериментальной сцене театра-фестиваля ?Балтийский дом?

Э. К. Матиссен. «Царь Pjotr». Театр-фестиваль «Балтийский дом». Экспериментальная сцена под руководством Анатолия Праудина.
Режиссер Анатолий Праудин,
сценография и костюмы Ксении Бурланковой, Евгении Гладкой, Ярослава Данилюка


Как царь Петр за море ходил

Спектакль «Царь Петр» кажется странно знакомым. В нем узнаются родовые черты режиссера Праудина, каким его узнал и полюбил театральный критик в пору еще екатеринбургских спектаклей «Ля-бемоль» и «Алиса в Зазеркалье». Режиссер словно решил отдохнуть от серьезного дела обновления психологического театра и вернуться в стихию сочинительства и театральной игры. Так появилась еще одна невеселая сказка для взрослых детей. Это ведь на первый взгляд может показаться, что русско-голландский проект «Царь Петр» — послесловие к трехсотлетию Петербурга, сочинение на историческую тему для детей младшего и среднего школьного возраста. Конечно, ребята повеселятся сполна, когда царь бороды начнет брить и зубы рвать. Но урок истории превращается в философский этюд. Анатолий Праудин очень хорошо помнит древнюю мудрость: «Бойся своих желаний, ибо они сбываются». Новый спектакль, как, впрочем, и все предыдущие, он ставит о желаниях, деяниях и поступках. О выборе, который совершает человек, определяя свою судьбу. Судьба в его спектакле — милая шепелявая девочка в белой рубахе и валенках, утром счастливо прижимающая щеку к большой мягкой луне. Просто однажды Петька, белоголовый мальчуган, не поцелует ее, хотя было обещано. И девочка очень сильно обидится. Узнает, что ее не любят, и станет некрасивой. Вырастет нос, так странно меняющий ее чудное круглое девичье лицо, да детская улыбка больше не задержится на губах. И затеет девочка с мальчиком Петей страшную игру. Сказки, они вообще — довольно страшная забава. Как и все сказочные цари, пообещает Петя отдать все самое красивое, что у него будет, за царство. А кому много дано, с того много и спросится.

Жизнь Петра I переложена, перепета на сказочный лад. Наивный лубок, где жизнь сказочного молодца — ряд картинок на известные, ставшие уже хрестоматийными сюжеты: как царь Петр за море ходил, как боярам бороды брил, западные кафтаны велел носить, сына пытал да город на болоте построил. Чем был продиктован выбор драматургом именно этих сюжетов: их хрестоматийностью или попыткой приноровить историю для детского сознания — неясно. По полотну довольно схематичной и уплощенной пьесы режиссер сочиняет свой театральный сюжет, наполняя его дополнительными смыслами. Здесь царит предельная условность, актеры носят мочальные бороды, накладные животы, пьют водку из пустого ведра и строят маленький взаправдошний город. Условное пространство сказки всеми узнаваемо — русское поле, на котором — деревянные ящики да цинковые ведра, слева вместо реки с молочными берегами — протекающая труба с водкой. Все беды Руси собраны воедино: пьянство, воровство, лень и самодурство. Сашка Меншиков, безбожно ворующий из казны, да обобранный пьяный голландец, валяющийся в углу в одних подштанниках, — символы нашей страны.

Символично и цветовое решение спектакля. Вот белый — цвет чистоты, белые рубахи на юном Петре и девочке с луной, белый бумажный кораблик — воплощение мечты, белый город — чистый Парадиз, белый воздушный шарик — непорочное дитя, белая в красных пятнах рубаха на шесте. Это старшего сына на дыбу вздернули. Красный — кровь и бунт, красное покрывало, которым матушка Наталья укроет сына, когда стрельцы будут кровь проливать. Черный — цвет траура и скорби. Черный фартук на Петре, пытающем сына, черные одеяния старухи с растрепанными волосами, уносящей самое красивое, что есть у Петра, — его дитя. Старуха — это та самая забавная девчушка с луной. Спектакль построен на таких превращениях. Актеры играют по несколько ролей, и эта мгновенная трансформация образа — Екатерины в лягушку, Ивана-дурака в Меншикова — составляет большую часть театрального обаяния этого спектакля. Лишь Петр взрослеет и стареет, да девочка с луной с ним заодно — из светлого, юного существа в ссохшуюся, ссутулившуюся, поседевшую старуху.

Спектакль по настроению идет по нисходящей — от радости к трагедии. Если первый акт — радость театральной материи (одна сцена, когда голландец наших физической культуре учит, а наши его — водку пить, чего стоит), то второй акт — ужас все той же театральной материи. Здесь силы судьбы вершат свое темное дело. Раз за разом приходит девочка за самым красивым: то город наводнением смоет, то малютку-сына у отца заберет, то Алексея сам Петр в руки ей отдаст. Сцена пытки Алексея по своим художественным приемам напоминает сцену мучений Февронии в спектакле «Житие и страдание преподобной мученицы Февронии». Там кусок дерева, изображающий тело мученицы, резали пилой и условность театрального приема усиливала ощущение невыносимости, натуралистичности происходящего. Здесь — белую рубаху в кровавых пятнах начнут рвать на лоскуты под душераздирающую песню-плач. И рядом — страдания лягушки, на болоте которой Петр свой город выстроил. Она тоже будет плакать и проклинать Петра за погубленных детишек. В сказке, как и перед Богом, страдания всех — и лягушки, и Петра — равны.

Во втором акте радость театра угасает перед суровой моралью: по деяниям твоим воздастся. Земля русская погружается в темную, глухую тоску. Слишком много детских жизней унесено в этой сказке, слишком земля неприглядна, чтобы восхититься вечным, белым городом, светящимся в темноте в финале. Финал спектакля ведет к успокоению и примирению. Покой ли это? Вот он, перед нами — бессмертный город, любуйтесь. Но темнота не отпускает. Хочется — про свет. Про темноту мы уже все поняли.

Елена СТРОГАЛЕВА


Про девочку

Девочка, скажи, откуда у тебя этот шар? Девочка, ты вообще кто? А-а-а-а, «просто девочка»? Рррезвишься? А это луна? Какая-то ты странная, девочка… Хорошая вроде… И валенки у тебя, и платочек, и платьице совсем простенькое, деревенское, и голос такой звонкий, а лицо серьезное, удивленное. Только боюсь тебя, девочка, что-то страшненькое, жуткое мерещится сразу, как ты вдруг спросишь: «Всё-всё-превсё?»

Или скажешь вдруг: «Нарисуй мне ящик для моей луны». Знаю, знаю — не живая ты. А Петр как будто и не замечает. Дружит с тобой, и ящик тебе нарисовал, и шкаф, и комнату, и город построил — все, как ты просила, с речкой-быстротечкой, с домами, с башнями. «Красиииивооооо!» Бедный Петр, он устал. Ужасно устал принимать решения, рубить головы, строить, ломать и снова строить и работать, работать, работать. Он так состарился с того момента, когда проснулся и в первый раз увидел тебя. Он тогда еще смешно устраивался в ящике-«кровати», совсем ему не по росту. То коленки торчат, то ступни. В конце концов, согнулся, обхватил ружье и уснул. И наверняка ему приснился корабль. А потом вдруг ты. Сломала кораблик. Сказала — хватит мечтать! А потом он, сонный, в ночной рубашке, написал на твоей луне — ВСЁ. И всё. И стал царем. А еще у тебя нос некрасивым вдруг стал, длинным-предлинным, и он все никак не хотел тебя поцеловать, как лягушку какую-то. Может быть, за это на него разозлилась? Или работа у тебя такая? Сказал человек — отдам ВСЁ, значит, должен отдать, раз получил то, что хотел. Непонятная ты все-таки, девочка, не хорошая, но и не плохая. Потусторонняя.

Такой живой Петр I получился у голландского драматурга, режиссера Праудина, актера Елагина и всех-всех-всех! Не мощный великанище, руки — лопаты, а глаза как фонари, не лысый, изможденный, непропорциональный, желчный и больной. А просто человек. Мальчик, мечтавший о морях и кораблях и о том, чтобы быть царем. Потом молодой красивый царь. Из толстого, вальяжного и трусливого Меншикова и длинного пьяненького писаря он возьмется делать новых людей. Сильных, бодрых, ловких и трезвых. Расставшись с несколькими здоровыми зубами и солидными бородами, переодевшись в сюртуки, они будут тягать гири, прыгать через скакалку, мученически закатывая глаза, крутить хула-хуп, с шумом плеваться от заморского кофе, без остановки дымить сигарами. Сначала очень плохо, бросая на каждом шагу, а затем все лучше и лучше. Но как только Петр отворачивается, хула-хуп падает на пол и все возвращается на круги своя. Меншиков за пазуху засовывает разноцветные бумажки разного достоинства, писарь пьет «русскую воду», а их наставник — строгий голландец — валяется в ушанке, накрытый тулупом где-то в углу.

И Петр понял, что нельзя отворачиваться. И дрессировал своих подчиненных, и наказывал их, хлестал кнутом по полу, подвешивал за ноги, за руки. А потом захотел построить город, собственный. И построил, наступив на дома лягушки, не обратив внимания, что она стала синей от слез, пролитых по родственникам. А потом у него родился сын, второй сын — маленький Петр, и взрослый Петр был счастлив. А потом — наводнение: лягушка позеленела от радости, а Петр посерел от горя.

А девочка, для чьей луны построен город, не расстроилась совсем, а потом превратилась в лохматую старушку и гнусавым своим голоском потребовала самое красивое. Не драгоценности, не дворец, хоть он, конечно, и «крааааасивый тааакой», ни еще что-нибудь. Прошамкала «нет, спасибо», заглянула в сундук и нашла себе самое красивое — проткнула спицей и ушла. Петр с Иваном-дураком как ни прятали маленькое свое сокровище — сына, не уберегли. А потом девочка-старушка пришла еще раз, за другим сыном. И Петр, испугавшись, кричал ей, что совсем-совсем не любит его, не любит, не любит, и, чтобы доказать, — бил, бил, пока не разорвал на части. И совсем устал. Снова стал маленьким Петей и убежал вместе с девочкой и Ваней-дураком «ждать у моря погоды», мечтать да мудрствовать.

Девочка, девочка, какая ты капризная, влюбилась, наверное, в Петю и забрала себе. А как же мы?

Александра Потапова
Сентябрь 2003 г.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru