Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 36

2004

Петербургский театральный журнал

 

О спектакле Василия Сенина

Марина Дмитревская

Театр нынче редко интересуется жизнью. Иногда кажется, что театральные люди знают только свой театр и себя в нем, а на улицу выходят лишь затем, чтобы собрать некий doc. — и тут же превратить его в игру. Так и живут: «Я в домике». До старости. Театром прикрываются, защищаются, о театре говорят увлеченно, о жизни, как правило, не говорят вообще. Как только речь в театре заходит о любви и смерти — тут же возникает частокол защитных игровых структур: заслоняйся от жизни до самой смерти. И чудненько.

В «Валентиновом дне» Ивана Вырыпаева заим?ствования из пьесы М. Рощина, написанной в ту пору, когда деревья были большими, а театр занимался не собой, а деревьями, волей-неволей вытаскивают на поверхность Театра — Жизнь. Театральность «Валентинова дня» — в коллажной фактуре пьесы (чередование времен, цитат из «Валентина и Валентины», к которым прибавляются воспоминания зрителей о времени 70-х) и одновременно в страстном, истинном, ломающем рамки игрового театра проживании героями чувств, страстей, эмоций. Вспышками. Прерывисто. Чтобы мелодраматическая история не стала мелодрамой.

Пьеса хороша тем, что играет с вами в жизнь, и тем, что в этой игре есть истинное «замри» — «отомри». Умри. От любви.

Две женщины — две драмы. Между ними — Валентин, который всю жизнь женат на Кате, а любит Валентину. Зрители среднего возраста, кто из вас не был одной из сторон такого треугольника? Все были. Total. И тут игра заканчивается…

В этой пьесе можно, конечно, играть великую любовь Валентины и Валентина, и пьеса приобретет ясный, светлый смысл. Но В. Сенин назначил на роль Валентины Р. Лялейките, актрису закрытую, не в природе которой играть любовь. А потому весь спектакль она играет тему разрушения женщины — любовью и претензией на любовь. Однажды разбитая голубая чашка не склеивается, обиды не проходят, эта Валентина не любит живого Валентина: он приходит сказать ей, что скоро умрет, а ей не нравится тон…

У фразы «Я люблю тебя» есть тайный эквивалент: «Ты никогда не умрешь». Если можешь сказать эту фразу другому — значит, действительно любишь. Валентина не говорит.

Она борется за свое несостоявшееся счастье, а после смерти Валентина творит миф о нем и любит его больше, чем при жизни. Так часто бывает, и это важная линия пьесы Вырыпаева, он играет с мифом рощинской пьесы так же, как с российским мифом о великой любви, который творят многие, в том числе Валентина. Вырыпаев, по сути, рассказывает о драматическом уродстве этого мифа, когда двадцать лет после смерти любимого мужчины две его женщины, с которыми он никак не мог разобраться, живут вместе, пьют вместе и ненавидят друг друга.

Коллажность пьесы В. Сенин чувствует, но тут же позволяет проникнуть в спектакль не театральности, а театральщине. И. Кузнецова играет Катю так шаржированно, неподлинно, что теряется драма другой женщины, не менее типичная, чем драма Валентины. Кузнецова-Катя притворяется, играет «дурочку с переулочка», существо туповатое, не позволяя разглядеть в этой Кате униженную любовь, в которой живет почти все женское народонаселение России, все эти жены, которых не любят безвольные мужья, гуляющие всю жизнь по другим любимым. А ведь так и живут они, бедолаги, в своей бытовой привязанности не отпуская того, о ком знают: не верен, не любит, да и не любил, а так, женился по дороге и привык… В этом проходит жизнь, вот ужас-то! Катя любит Валентина этой «другой» любовью, но В. Сенин и И. Кузнецова минуют все драматические узлы, прикрываясь игрой, аттракционом — чем угодно, только бы избежать «жизненных соответствий».

А вот когда сидит на чемодане безвольный мужик среди двух женщин, которым он поломал судьбы и тем остался им дорог, — вот тут я узнаю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно.

В петербургском «Валентиновом дне» есть какое-то театральное притворство. Я не верю Р. Лялейките, когда она, надев шапку, хочет, чтобы я поверила: сейчас она — девочка, а надев платок — старуха… Я не знаю актрис, способных к таким моментальным переключениям, не удаются они и Лялейките. Мне не хватает здесь проходящего Времени, его бледных, смертельных отсветов. Думаю, что театральность пьесы Вырыпаева требует движения от игрового театра — вплавь к островкам драматической подлинности, а не наоборот.
Марина Дмитревская

Кандидат искусствоведения, доцент СПГАТИ, театральный критик. Печаталась в журналах «Театр», «Московский наблюдатель», «Театральная жизнь», «Петербургский театральный журнал», «Аврора», «Кукарт», «Современная драматургия», «Фаэтон», «Таллинн», в газетах «Культура», «Экран и сцена», «Правда», «Известия», «Русская мысль», «Литературная газета», «Час пик», «Невское время», научных сборниках, зарубежных изданиях. С 1992 года — главный редактор «Петербургского театрального журнала». Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru