Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 36

2004

Петербургский театральный журнал

 

О Валерии Николаевиче Галендееве

Всем в Петербурге известно: у нас существует «Школа Галендеева». Легендарные курсы А. И. Кацмана, актеры театра Л. А. Додина — все выучены им. И прибавить тут нечего, как и убавить нечего. Разве что перечислить еще многие звания и награды профессора Галендеева.

А начать разговор о Валерии Николаевиче мы решили с нескольких строчек, написанных человеком, знающим его гораздо дольше, чем все питерские коллеги.


Анатолий Смелянский, доктор искусствоведения, ректор Школы-студии МХАТ

Помню Валерия Галендеева еще со времен его студенчества в Горьковском театральном училище. Он учился у легендарного Николая Александровича Левкоева. Старик был укоренен в нижегородское прошлое, играл еще в антрепризе Собольщикова — Самарина, а в Горьком, пока был жив, возглавлял местное отделение ВТО. Был колоритен, играл Ленина, а также Луку в «На дне», а в училище — это знаю по рассказам Галендеева — с какой-то особой интонацией произносил каждую весну загадочную фразу: «Скоро Благовещение, пора пташек на волю отпускать». Это значило, что пришла пора неслучившихся студентов выгонять из училища, то есть выпускать назад в мир на свободу. Интонацию своего мастера Галендеев передавал безошибочно.

Галендеева на волю не отпустили. Он года три что-то играл на горьковской сцене (помню жгучего Веню Альтмана в арбузовском «Городе на заре»). Но актера из не него вышло. Из «неслучившихся» актеров иногда случаются хорошие режиссеры, или неплохие критики, или директора театров. В Галендееве случай открыл иной редчайший дар — слухача, звукового и речевого старателя, способного проникать в душу сценического слова. Теперь в афишах додинских спектаклей его, кажется, именуют еще и режиссером. Определения мало что значат. Валерий Галендеев в современном театре стал законодателем в той важнейшей части театрального искусства, которое связано со словом. Он многократно предъявлял чудеса своей техники, открывал через слово, через интонацию и звуковую окраску душу человека. Он научил своих артистов пользоваться этой сложнейшей и опасной техникой. Наиболее впечатляюще — в «Братьях и сестрах».

Шестичасовое зрелище ударило по глазу и уху образом небывалого государства, в котором привыкли жить, но которое перестали ощущать. Открытие готовилось долго. Еще в конце 70-х ленинградские студенты поехали на Пинегу познавать собственную страну. Из северной экспедиции привезли не только впечатления советской деревни, мало изменившейся со времен войны. Они обрели там язык. «Пинежские подзоли да супеси вот уже который год подкармливали отощавший город». Как этот зачин произнести и что с этой советской «Махабхаратой» делать в театре? Валерий Галендеев, педагог и режиссер речевого образа спектакля, очень смешно вспоминал и показывал Федора Абрамова на пороге работы, последствия которой никто тогда не предвидел. Не замечая своего сильного говора, писатель бурчал: «Изображать крестьянина при помощи фонетических штучек — это же пошлость». Ведомые Галендеевым студенты рискнули. Над абрамовской прозой как будто ноты расставили. Они открыли гармонию нередуцированных гласных ("о" так "о", "у" так "у" — в полный звук), проникли в звуковой секрет твердого "г" (как пишется, так и говорится — «чего», а не «чево»), научились радостно соединять шипящие со свистящими в какой-то новой музыке. За подзолами и супесями была обнаружена речь. Городские мальчики и девочки, освоив диалект как речевую маску, осмелели от неожиданных возможностей. Проникнув в подлинность звукового образа, они одним махом преодолели дистанцию, отделявшую их от народной судьбы и беды. Эту судьбу и беду они освоили и пропустили через себя. Тут стало ясно, какие плоды может принести в современный театр дарование Валерия Галендеева.

Валерий Николаевич в расцвете сил. Когда я слышу его бархатно-велюровый баритон, мне почему- то становится спокойнее на душе. Галендеев работает, Галендеев наблюдает, значит, наше слово еще не сгинело и все будет хорошо.


Петр Семак, заслуженный артист России, актер МДТ — Театра Европы

По-моему, ходят легенды о том, как Валерий Николаевич учил Петю Семака говорить по-русски. У меня был просто жутчайший акцент. В силу того, что я учился в украинской школе, я и мыслил на своем родном языке. Я был иностранцем, как и Регина Лялейките, моя однокурсница, которая приехала из Литвы. Ей тоже было очень трудно, потому что необходимо перестраивать не то что свои мозги — нужно перестраивать свой менталитет. Это очень сложный процесс, потому что ты впитываешь родной язык с молоком матери, буквально от груди. И потом, это связано с актерской профессией, которая предполагает, что ты должен опираться на свою природу, которую ты практически не можешь переделать. Это сложно объяснить, я себя чувствовал лучше и свободнее тогда, когда говорил на своем родном языке или на русском языке, но с акцентом, который мне присущ. На организм и психику шла такая нагрузка, что я долго находился в состоянии тупости, мне казалось, что Галендеев надо мной издевается, что я все произношу правильно, а он издевается. Я единственный, кому он не ставил зачета, и я не получал стипендии, наверное, полтора года. А. И. Кацману он говорил: «Этого хохла не научили говорить по-русски».

А потом что-то произошло, количество переросло в качество. Это случилось, когда мы работали над «Евгением Онегиным» и я был в том эмоциональном состоянии, когда «пан или пропал», потому что доходило до слез. Иногда в том же «Евгении Онегине» Валерий Николаевич мне говорил: «Петя, здорово, за актерское мастерство я бы вам поставил пятерку с плюсом, но это же все не по-русски!» Я был в отчаянии, начинал рыдать, а он говорил: «Ну, Петечка, возьмите себя в руки, давайте еще раз, смотрите мне в рот». Это было ужасно. И однажды что-то случилось, я, видимо, стал себя слышать (до этого я не слышал себя), а еще я поймал себя на том, что стал думать на русском языке. И в дальнейшем Валерий Николаевич в моей судьбе играл большую роль не только как педагог по речи, но и как педагог по актерскому мастерству. Я думаю, поэтому — такая любовь к Галендееву его студентов и такой страх перед Галендеевым у всех его учеников. У меня такого страха уже нет, но когда он появляется и ты слышишь его голос, то внутренне подтягиваешься, как-то начинаешь выговаривать слова.

Он потрясающе владеет анализом любого материала, над которым мы работали все эти годы, — и Достоевский, и Пушкин, и Платонов, и Чехов, и Шекспир. Он может подсказать какую-то очень важную вещь, «зерно роли». Например, Коля Павлов работал над ролью Великого инквизитора. Мы еще были студентами, Коле было двадцать два года, Великий инквизитор, такая роль! Огромный монолог сократили как могли, но все равно двадцать минут, не меньше, человек говорит на сцене. Я был на том занятии, когда Коля читал Галендееву. Коля очень хорошо прочел для первого раза. «Молодец, — говорит Валерий Николаевич, — все акценты, ударения расставлены точно, все логично. Коля, но ведь теперь надо излучать!» Как это понять: «Теперь надо излучать»? Но я сразу понял, что на сцене, чтобы ты ни играл, нужно излучать. И если ты не излучаешь, то чего-то не происходит. Нас так воспитывали, и школа Кацмана, Додина и Галендеева тем всегда и отличалась, что нас учили не только мастерству игры актера, но еще и умению этого излучения.

Если рассказывать про вездесущего Валерия Николаевича… Вездесущего, потому что он появлялся везде, когда его никто не ожидал. Он мог, что называется, застукать тебя на месте преступления. Например, нам на курсе запрещали курить, особенно девочкам. Если он видел девочку с сигаретой — все, сразу незачет, как бы там потом ни читал. И случай с Колей Павловым на первом курсе — это же анекдот! Коля жил в Великих Луках, он то ли ехал к маме, то ли возвращался из Великих Лук. Представляете, первый курс окончен, свобода, каникулы, лето, жара. На какой-то станции Коля вышел в тамбур. Долгая остановка, он затянулся папироской. И вдруг слышит голос Галендеева: «Коля, я все вижу!» У Коли чуть сердечный приступ не случился. Где?! Откуда?! Из соседнего поезда выглядывает макушка Валерия Николаевича, который ехал в обратную сторону. Он, как Бог, витает везде.

Учил больше кнутом, бывали иногда пряники, но больше кнута, много иронии. Например, какое-то упражнение, я читаю, он говорит: «Зажмите рот, Петя». Я зажимаю рот. «Еще сильнее зажмите». Я еще сильнее зажимаю. Он: «Еще сильнее». Я уже говорить не могу, а Валерий Николаевич: «Догадался, наконец». Был момент, который меня окрылил, это очень важный момент, потому что такие вещи запоминаются на всю жизнь. Мы работали над «Евгением Онегиным», делали десятую главу, Валерий Николаевич занимался с каждым индивидуально. И вот он говорит: «Давайте соединим, послушаем друг друга», — это называется «подхватить историю». Мы соединили, был прогон. И он мог бы сказать, что ему кажется — ближе всех к тому, о чем мы говорим и мечтаем, был Петя Семак. Нет, он сделал другую вещь, он начал всех спрашивать: «Как вам кажется, кто был точнее на этот день?» — и все стали говорить: да, наверное, Семак, да, Семак. Не представляете, какие крылья вырастают в этот момент, когда понимаешь, что ты все-таки не совсем бездарный человек и что-то можешь.

Или мы выпускали «Бесы», Додин был убежден, что нельзя Галендееву приходить на репетиции. Премьера была тяжелой, играли очень долго, плохо. Мы были в упадке — больше трех лет мучиться, выпустить спектакль и понять, что излучения не получилось. И Галендеев позвонил каждому из нас и говорил долго с каждым из нас. Он всем дал уверенность, и спектакль качественно изменился уже через год. Он как шаман или психотерапевт. Он может в тебя вселить и силу, и веру в то, что это правильно и что ты пока не излучаешь, но ты будешь излучать.


Татьяна Рассказова, актриса МДТ — Театра ?Европы

Валерий Николаевич никогда ничего не делает формально. Преподает от души, никогда не стоит на месте, развивается параллельно с учениками.

Для нас он не просто педагог — он мастер, наряду с Кацманом и Додиным. Он всегда присутствовал на занятиях по мастерству. Это достаточно необычно для педагога по речи. Нам было трудно учиться. Но если учиться не трудно — значит, ты ничему и не учишься. Главное — то, чему он учит, остается на всю жизнь.

Александр Строев, актер Молодежного театра на Фонтанке

Валерий Николаевич обладает магнетически-гипнотическими способностями. Он смотрит на тебя своими темно-карими маслянистыми глазищами, и ты чувствуешь себя бандерлогом, разговаривающим с Каа. Обычно такой стиль общения со студентами продолжается до третьего курса. Реакции на это две — или полная амнезия, подчинение, или сопротивление (по мере своих почти младенческих сил). Сопротивляться этому могучему гиганту, от голоса которого можно свалиться замертво, решаются только некоторые отчаянные. И в основном по мелочам. Ну, например, известная форма протеста — нежелание бросить курить. Когда мы учились, Валерий Николаевич объявил войну курильщикам. Курильщики решили партизанить. Галендеев начал нас выслеживать, доведя военные действия (впрочем, как и все, за что он ни берется) до предела совершенства. Один из его подвигов был следующий. Валерий Николаевич почувствовал запах дыма из женского туалета, где спрятались две мои однокурсницы в надежде, что уж там-то их точно не потревожат. Не долго думая, Валерий Николаевич отошел метра на три и с разбегу влетел в женский туалет, выломав при этом дверь. Нападение было столь внезапным и стремительным, что обе курильщицы были застигнуты, правда, обе в предынфарктном состоянии. А еще одна студентка (не с нашего курса) при приближении Валерия Николаевича села на зажженную сигарету и так разговаривала с ним какое-то время. Потом долго лечилась.

Конечно, никто из нас так и не бросил курить, но Валерий Николаевич научил нас всегда находиться на стреме, что помогает нам во многих жизненных ситуациях.

Если серьезно, Валерий Галендеев — очень интересный человек, умнейший педагог. Я, например, никогда не волнуюсь, будет ли меня слышно в каком-нибудь большом зале. Конечно, это заслуга Валерия Николаевича.


Алексей Девотченко, актер Александринского театра

Наверняка не буду оригинален, если скажу, что Валерий ?Николаевич Галендеев — замечательный педагог, педагог милостью Божьей. Кроме того, этому человеку я очень и очень многим обязан в жизни. В том, что в результате я оказался на курсе А. И. Кацмана, есть и его заслуга. Не забуду и то, что каждый раз, когда на первом курсе надо мной сгущались тучи и меня, как иногда казалось, грозились выгнать из института за профнепригодность, Валерий Николаевич Галендеев все как-то сглаживал, уравновешивал, поддерживал мою веру в себя…

Несмотря на все это, не могу сказать, что мне у него было очень просто учиться (у меня же была масса речевых недостатков), да и занимался он мною не больше, чем остальными. Но всегда, в любой ситуации я чув?ствовал его расположение, его поддержку. Личные взаимоотношения, выходящие за рамки отношений учитель-ученик, появились гораздо позже, после армии, когда я уже учился у Льва Абрамовича Додина. В общем, Галендеев был для меня своеобразной палочкой-выручалочкой. Помню, когда уже на последнем курсе всем дарили афиши, то мне от него досталась афиша с лаконичной надписью: «Опекун. Галендеев». Это было давно, но я до сих пор воспринимаю его именно так.

Очевидно, что Галендеев не просто педагог по сценречи. Он такой же Мастер, как покойный Кацман, как Додин. По степени вкуса этот человек для меня — эталон.

Как педагог он тоже уникален. К каждому он искал свой, индивидуальный подход. Он ведь на своих занятиях учил всему, прививал вкус художественный, вкус театральный, вкус литературный… Помню, как мы на первом курсе начали разбирать «Евгения Онегина». Все сидели полукругом с тетрадками, а он нам что-то долго рассказывал об истории романа, о декабристах… Северное общество, Южное общество… Он реконструировал эпоху, а я, дурак, не всегда умел это ценить, не понимал, как мне повезло! Казалось, что это само собой разумеется. Валерий Николаевич всегда учил нас понимать смысл слов, произносимых со сцены, понимать: что и для чего ты говоришь. Не повторять их механически, а проживать. На его занятиях мы фактически учились играть, учились актерскому мастерству, каждый день, планомерно… И это очень ценно, особенно сегодня, когда у нас в институте — полный кризис, когда почти не осталось сильных педагогов, когда Академию впору закрывать, а не праздновать 225 лет. Так что Галендеев для меня эталон и авторитет, и каждый свой творческий шаг я внутренне сверяю с ним, спрашивая себя самого, а как бы он к этому отнесся, что бы сказал. Я помню, как в одном интервью какой-то артист назвал его «речевиком»… Так вот, Валерий Николаевич — не «речевик». Он большой мастер, настоящий художник и, простите за пафос, один из просвещеннейших людей нашего времени, как говорили во время оно.


Игорь Иванов, заслуженный артист России, актер МДТ — Театра Европы

Валерий ?Николаевич — по-настоящему творческий человек. Ему очень интересно то, чем он занимается. Он изобретает упражнения по ходу дела. Берет не из справочника, а придумывает сам, отталкиваясь от сегодняшнего дня, конкретной необходимости, от погоды, от настроения. Это происходит спонтанно, но сообразно месту, времени, ситуации.

Каждому актеру, ученику он подбирает индивидуальную программу. Педагог-репетитор. Актеру важно, чтобы его любили, следили за ним, помогали. Мне лестно, что Валерий Николаевич за мной наблюдает. Он мне очень помог при работе над «Исчезновением», «Вишневым садом». Валерий Николаевич отслеживает меня, участвует в формировании. Он может помочь артисту, а это главное.


Игорь Копылов, актер театра «Фарсы»

В разговоре о Валерии Николаевиче все высокие эпитеты будут абсолютно не преувеличены. Можно сказать, что он великий педагог! И это будет правда.

Когда я думаю об этом человеке, меня переполняют восторг, восхищение и зависть к самому себе. Я испытываю благодарность за огромное доверие ко мне лично. Благодаря этому доверию я попал в институт, потом я у него учился, а еще спустя несколько лет мы сделали с Валерием Николаевичем три спектакля. C ним возможны те вещи, которых от тебя никто не ожидает. Он ставит очень высокую планку, но дает понять, что тебе доверяет, и это главное, ведь в театре, да и в жизни это редкость.

Он занимается не только речью. Это лишь часть его огромной деятельности. Речь — техника, ремесло. А его занятия — обучение не только ремеслу. Это редкость, очень большой талант, которым он готов поделиться со всеми абсолютно даром.

Один из его постулатов, который мне особенно нравится, это то, что творческий процесс должен быть непрерывным, огромным, длительным, тогда когда-нибудь, может быть, что-нибудь и получится.

Он подробен в разборе роли, всегда очень точен. Никогда не перехваливает. Иногда может быть достаточно резким. Но когда он доволен, то чрезвычайно щедр на похвалы, он начинает светиться, гордиться тобой. Кроме того, никто не бывает таким трогательным и предупредительным вне репетиций.

На репетиции он может накричать, даже надавать пощечин, чтобы добиться от тебя какого-то результата. Тебе, может быть, захочется накричать в ответ, что-нибудь сломать или повеситься от стыда… Но в то же время ты понимаешь, что это не относится к тебе лично, это относится к профессии. И как только ты это понимаешь, тебе становится легко… ну или хотя бы легче. Кто тобой в жизни будет заниматься? Ты в принципе никому не нужен! А он занимается тобой, любит в тебе артиста, любит то дело, которое ты выбрал.

Если были какие-то мои личные успехи в театре — заслуга в этом Валерия Николаевича огромная!

Он удивительно общается со студентами. Он не стареет. Никто из его новых учеников не считает его стариком. С тех пор как мы познакомились, прошло 19 лет. А он все такой же! И слава Богу!


Елена Попова, народная артистка России, актриса АБДТ им. Г. А. Товстоногова

На моем курсе были чудесные учителя — Аркадий Иосифович Кацман и Лев Абрамович Додин. Но я в один ряд с ними ставлю и Валерия Николаевича Галендеева.

У него были не просто занятия по речи, дыханию… Все его замечания по речи были всегда художественно наполнены. Он человек удивительной эрудиции, тонкого литературного, художественного вкуса. Кроме того, он изумительно понимает человеческую психологию.

Его занятия никогда не были скучными. К нему очень хотелось идти на занятия. А это величайшее достижение педагога. Он никогда не делал разделений на любимых и нелюбимых учеников. Со всеми ровен в общении.

Он сумел научить нас профессии. Низкий ему поклон!


Валерий Кухарешин, заслуженный артист России, актер Молодежного театра на Фонтанке

Начнем с того, что я поступил в институт сразу после школы и для меня годы учебы были очень сложными. Я испугался и практически все четыре года находился в ужасно зажатом состоянии, меня чуть не выгнали с курса, потому что я не мог расслабиться. Поэтому мне страшно жалко, что я не смог взять у Валерия Николаевича Галендеева всего того, что он предлагает актерам, студентам. Во-первых, конечно, это — человек культуры, он знает поэзию, литературу, живопись, и это счастье, что он появился у нас на курсе. Первая встреча с педагогами и с ним в том числе была каким-то чудом. Как он может увлечь! У него потрясающее чувство юмора. В начале, когда мы только начинали работать, у нас с ним были очень хорошие отношения, я чувствовал, как он ко мне относится — с каким-то доверием и надеждой. Потом я зажался, скукожился и все время пытался уйти в сторону, я всего боялся: боялся выходить на сцену, боялся что-то делать, поэтому мы немного отдалились. Он мне всегда говорил: «Кухарешин, у тебя большой язык! Ты плохо произносишь буквы, слова. Давай, учись. Вот Юрский — пример, он справился, сделал свой недостаток достоинством…», и так далее. Мне мой язык мешал все время, буквы не выговаривались. Но вот уже более двадцати лет я работаю в театре, в том числе и на озвучании, на дубляже, и все-таки победил свой недостаток, преодолел его и этим горжусь, и, конечно, Валерий Николаевич заложил все эти основы.

Я безумно люблю этого человека. Мы живем у одной станции метро и иногда встречаемся с ним в транспорте. И сейчас, когда мы разговариваем о театре, работе — это совершенно другое: я уже окреп, почувствовал, что я могу, мы разговариваем на равных, и я думаю: «Господи, ну почему этого не было раньше?» Раньше! Все разговаривали с ним, выговаривая буквы, и у меня был постоянный испуг, что я скажу что-то не так. И когда мне рассказывают, что студенческие годы — это счастье… Для меня это была мука, мука из-за того, что я был такой несвободный.

Его занятия никогда не были просто занятиями по речи, и все зачеты по речи были не просто профессиональными зачетами — это были мини-спектакли. С первого курса это все сопрягалось и было связано с театральным действием.

Было очень интересно, когда мы играли, а Валерий Николаевич сидел в зале и в течение спектакля записывал какие-то реплики. Потом на обсуждениях он выходил и говорил: «Ну, а теперь, миленькие мои, что же вы наговорили!» И повторял фразы, которые звучали со сцены. Например, «Тимофей Лобанов, военнопленный», и Валерий Николаевич говорил: «И что это значит: „Мафилоба винопле“»?

Многие мои однокурсники работают в Малом драматическом театре, и Валерий Николаевич там часто бывает, они общаются, и мне горько и жалко, что я оказался в другом театре и наше творческое общение прервалось.

И еще. Валерий Николаевич очень любит курить папиросы. У него никогда не было зажигалок, он любит зажигать спички. Говорят, когда Мейерхольд садился за стол, он расправлялся со ста вилочками и ножичками так, что это было искусство, эстетическое наслаждение. И было примерно такое же чувство, когда Валерий Николаевич зажигал спички. У него был коробок, он что-то говорил, в это время медленно наклонял свою большую кудрявую голову, в губы вставлял папироску, доставал спичку, и я, не отрываясь, следил за тем, как он медленно, что-то объясняя, подносил спичку к черкашу, медленно зажигал, прикуривал, и это тоже было какое-то искусство — искусство зажигать спичку. И вообще, этот человек — воплощение искусства, все в нем прекрасно — как он говорит, как он чувствует театр, живопись, поэзию. Он просто культурнейший и образованнейший человек нашего города. Это надо из него пить, пить и пить.
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru