Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 37

2004

Петербургский театральный журнал

 

Копенгагенская интерпретация

Эдуард Тропп

М. Фрейн. «Копенгаген». АБДТ им. Г. Товстоногова. Режиссер Темур Чхеидзе, художник
Георгий ?Алекси-Месхишвили

Давненько нобелевские лауреаты по физике не появлялись на театральных подмостках. Постановке «Гражданина Франции» на александринской сцене более полувека. Герой пьесы Д. Храбровицкого был «списан» с лауреата 1935 года Фредерика Жолио-Кюри. Он в ту пору был председателем Всемирного Совета Мира, а его роль исполнял член того же Совета Николай Черкасов. «Физики» Ф. Дюрренматта не в счет: там, помнится, Эйнштейн ненастоящий. Но и «Физикам» уже более сорока лет, и зрителей, которые помнят роль А. Бениаминова, не намного больше, чем тех, у кого в памяти роль Черкасова. Тем удивительнее появление на сцене БДТ в спектакле «Копенгаген» сразу двух нобелистов: Нильса Бора (премия 1922 года) и Вернера Гейзенберга (премия 1932 года). Бора играет Олег Басилашвили, Гейзенберга — Валерий Дегтярь. Великие физики, титаны научной революции первой трети XX века стали персонажами пьесы английского драматурга Майкла Фрейна. Кроме них автор вывел на сцену только жену Бора Маргрет (Мария Лаврова).

По традиции все трое называются действующими лицами, хотя театр честно предупреждает, что пьеса «лишена какого бы то ни было внешнего действия». Даже в более благополучные для театрального искусства времена пьеса М. Фрейна, несмотря на весомые премии (вполне эквивалентные Нобелевским), которых она удостоена, должна была бы рассматриваться как эталонно несценичная. В ней очень много ядерной физики и квантовой механики, а все, что в пьесе не физика, то философия. И эти две чрезвычайно популярные дисциплины призваны удерживать внимание зрителей в течение трех часов, причем положение усугубляется наличием антракта. Трезвомыслящий завлит уже по первой странице должен был понять, что это пьеса для чтения. Трезвомыслящий режиссер… но существуют ли в природе трезвомыслящие режиссеры? Когда-то герои «Копенгагена» встретились в Америке на научной конференции. Гейзенберг прочитал доклад, содержавший изложение новой, смелой теории. Выступая в дискуссии, Бор произнес знаменитый афоризм: «Это, конечно, безумная теория. Однако она мне кажется недостаточно безумной, чтобы быть правильной новой теорией». Нет сомнения, что постановщик «Копенгагена» Темур Чхеидзе исполнился боровского духа: идея постановки оказалась достаточно сумасшедшей, чтобы получился новый и смелый спектакль.

На протяжении двух действий на сцене вращаются цилиндрические поверхности, вокруг которых по круговым орбитам движутся супруги Бор и их гость Гейзенберг. Все это время по логическим кругам движется их философский диспут. Нильс Бор, следуя сократической традиции, пытается прояснить вопрос и докопаться до истины. Вернер Гейзенберг раз за разом твердо обосновывает свою позицию. Маргрет Бор не без презрения опровергает его объяснения и выдвигает новые версии. Диспут продолжается. Победителя нет и не будет. Фрейн заимствует у реального Гейзенберга — автора «соотношения неопределенности» — неопределенность как принцип. И все это неопределенное, непонятное, неизъяснимое увлекло сначала авторов спектакля, а потом и его зрителей. Почему? Простейший ответ заключен в предмете дискуссии. Обсуждается вопрос: зачем Гейзенберг осенью 1941 года приехал из Берлина в оккупированный Копенгаген и пришел домой к Бору?

Отечественный зритель, как никакой другой, подготовлен к пониманию этого спектакля, поскольку для нас «Копенгаген» — это развернутая версия одного из эпизодов «Семнадцати мгновений весны». Помните, как Штирлиц опекал «хорошего» физика-атомщика Рунге в противовес сугубо нацистскому физику, фамилию которого я не помню (в «Копенгагене» этот физик, член НСДАП упоминается под подлинным именем Курт Дибнер)? Дело было в том, что советский разведчик Исаев, обладая незаурядной физической интуицией, понял, что группа Рунге выбрала неправильный путь в проблеме разработки ядерного оружия. Он, в отличие от пути, предложенного их идеологически выдержанными оппонентами, вел в тупик. Избранная Штирлицем тактика обезопасила Советский Союз и его западных союзников от того, чтобы в руках у Гитлера оказалось сверхоружие. Прообразом Рунге (впрочем, достаточно отдаленным) и был Вернер Гейзенберг, руководитель одной из двух немецких атомных программ в Берлинском институте Кайзера Вильгельма. Правда, его неприятности с гестапо имели место не в 1945, а в 1938 году и обошлись ему значительно дешевле, чем его двойнику из незабываемого советского сериала. «Небольшое дело в Берлине. Легкое взаимопонимание», — резюмирует Гейзенберг в пьесе. Но в известном всем нам по «Мгновениям» подвале на Принц-Альбрехт-Штрассе Гейзенберг все же побывал. «А потом они его снова отпустили», — подытоживает недоброжелательно настроенная к немцу, то есть к оккупанту, фру Бор.

Таким образом, обсуждаемый в Копенгагене вопрос имеет другую, более ясную формулировку: «Не могли или не хотели немецкие физики во главе с Гейзенбергом создать атомную бомбу?» Этот до сих пор не решенный историками науки вопрос очень важен. Ведь именно страхом того, что у Гитлера может появиться сверхбомба, было обусловлено обращение Лео Сцилларда и Альберта Эйнштейна к президенту Рузвельту, повлекшее за собой развертывание «Манхэттенского проекта» — американской программы разработки атомного оружия, а затем Хиросиму и Нагасаки и послевоенную гонку ядерного вооружения.

Нильс Бор в пьесе Фрейна довольно быстро догадывается, что Гейзенберг — это «Рунге», что он уча?стник и, скорее всего, руководитель немецких разработок бомбы. Следовательно, его визит — не просто «неловкость», а сознательная попытка вовлечь Бора в сотрудничество с нацистами. «Если наши друзья датчане заподозрят тебя в коллаборационизме, им покажется, что ты самым чудовищным образом предал их веру в тебя», — предупреждает Маргрет мужа еще до появления Гейзенберга в их доме. Нет, Бора (в отличие от другого знаменитого скандинава Кнута Гамсуна, лауреата Нобелевской премии по литературе за 1920 год) к коллаборационизму не склонить. Прогулка Бора с гостем вместо ожидавшегося часа продолжается не больше десяти минут. «Гейзенберг хотел попрощаться. Он уезжает», — сухо сообщает Бор хозяйке дома. Визит завершен. Пришел конец «знаменитой дружбе Нильса Бора и Вернера Гейзенберга», а с ней и «так называемой копенгагенской школе», как аттестовали ее в 1930-е и 40-е годы философы-марксисты. Остались вопросы, интересовавшие обе враждующие стороны: что сказали друг другу Бор и Гейзенберг. «Зачем Гейзенберг приезжал к Бору?» Ни послевоенное следствие, ни последующие разъяснения Гейзенберга вопрос не прояснили. Разговоров наедине между героями больше не было… до пьесы М. Фрейна. Чтобы оправдать продолжение диалога между Бором и Гейзенбергом, автор «организует» их встречу в загробном мире. «Сейчас мы все умерли, нас нет», — с этой фразы начинается спектакль. «Очередной идеалистический выверт», — констатировали бы ревнители чистоты диалектического материализма. Бор и Гейзенберг были неразлучны в советской философской публицистике, как Мендель, Морган и Вейсман. «Махисты», «физики-идеалисты», «буржуазные космополиты и националисты», «прислужники американского империализма» (это уже после войны) — так нелестно отзывались об авторах «копенгагенской интерпретации квантовой механики» лица, фамилии которых мы не будем вспоминать. От участи стать «бористами-гейзенбергистами» советских физиков спасла только та же самая атомная бомба. «Если неверна квантовая механика и теория относительности, то невозможно ядерное оружие», — так Курчатов разъяснил ситуацию Лаврентию Павловичу Берия, и гроза, поразившая биологов, обошла ?физиков.

Для актеров, играющих в «Копенгагене», идеалистическая вера автора пьесы в посмертное существование его героев создает некоторые технические затруднения. В на?чале спектакля «тени» Бора и Гейзенберга отделены от своих голосов, но потом посю?сторонние и потусторонние эпизоды перемешиваются, а исполнители приучают зрителя к этой дополнительной условности. Пробиваются они, хотя и не без труда, через неудобопроизносимый текст. Значительную часть этого текста составляют «воспоминания», единственная цель которых сообщить зрителю сведения из программы последнего класса средней школы, которые он либо забыл, либо никогда и не знал. Известно, как трудно придать таким текстам натуральное звучание, но мастерство М. Лавровой, О. Басилашвили и В. Дегтяря в основном сглаживает возникающие шероховатости. Участники абстрактного диспута оживают, как это ни парадоксально звучит по отношению к тем, «кто умер, кого нет». С точки зрения зрителей-физиков, труднее всего задача у Басилашвили, поскольку многочисленные мемуары создали определенный образ Нильса Бора. Более того, у физиков уже давно существует представление об идеальном исполнителе роли Бора, правда, теперь это представление уже невозможно реализовать. Е. Л. Фейнберг, глубокий исследователь взаимоотношения науки и искусства, интуиции и логики, под впечатлением от встреч с Бором в Москве в 1961 году писал: «Я и сейчас вижу, как он, сутулясь, выходит из Физического института на широкие каменные, освещенные солнцем ступени, высокий, в легком коротком пальто и в шляпе, с сосредоточенным лицом потрудившегося старого моряка или рыбака. Я думаю, его хорошо сыграл бы таким Жан Габен». Актерские темпераменты Габена и Басилашвили достаточно далеки друг от друга, да и материал пьесы не дает оснований для трактовки Бора в духе Фейнберга. Скорее, в образе Бора сказывается знакомство английского драматурга с русской литературой. Фрейн — переводчик четырех пьес Чехова, и чеховская нота в пьесе слышна, а Олег Валерианович Басилашвили ее, пожалуй, усиливает. Ставшие притчей во языцех скромность и деликатность Бора, его азартность в споре — переданы, но «скандинавские» переходы от мрачности к широкой добродушной улыбке, детскому выражению счастья от обретенной истины — отсутствуют. Приходится вспоминать, что это «не историческая хроника, а художественное произведение» (из программки), и принимать «другого Бора».

На Валерия Дегтяря образ, существующий в воображении зрителя, давить не должен, и, очевидно, поэтому его Гейзенберг легче находит признание у знатоков. Пьеса Фрейна подсказывает если не копенгагенскую, то «датскую» интерпретацию Гейзенберга как «квантового Гамлета». Гейзенберг многократно обращается к теме Эльсинора. «Ты говорил, что сам вид Эльсинора изменился из-за нашего знания о том, что там жил Гамлет. Там каждый темный уголок напоминает нам о тьме, сидящей в человеческой душе». «Быть или не быть» Гейзенберга — это вопрос, обращенный к «отцу»-Бору: «Имеет ли физик моральное право заниматься приложениями теории к практическим вопросам атомной энергии?» Тяжесть этого вопроса усугубляется для Гейзенберга его («неисторической») уверенностью в том, что он единственный в мире обладатель секрета атомной бомбы. Получить ответ на этот вопрос («отпущение грехов» — следует ядовитая реплика Маргрет) — такова первая версия его странного визита. Но похоже, что он сам знает правильный ответ. Гейзенберг выдвигает совершенно утопичное (особенно в разгар мировой войны) предложение: Бор должен добиться солидарного решения физиков, работающих в странах антигитлеровской коалиции, не заниматься проблемой атомного оружия. Друзья Гейзенберга из германских дипломатов помогут Бору перебраться в нейтральную Швецию (и избежать преследования из-за неарийского происхождения). Гейзенберг сорок первого года сомневается, боится, обременен ответственностью. «?Посмертный» ?Гейзенберг — совсем другой, «героически абстрактный и логичный». У него чистая совесть: «Я ее не сделал!» Он пытался построить только реактор (!), машину для производства энергии (!), для производства электричества на морских судах (!). А после войны голодал и спал на соломе. Смущает его только то, что чем больше он объясняет свою поездку в Копенгаген, тем меньше его понимают. И он все время напоминает Бору, что тот не бросился в море, когда тонул его сын. И укоряет американца Оппенгеймера за желание сбросить бомбу на Германию. И объясняет, объясняет, объясняет, в некоторые моменты очень убедительно.

Третью противоречивую и многоплановую личность спектакль бы, наверно, не выдержал. Режиссер и актриса выбрали для роли фру Бор одну, но очень редкую и трудно реализуемую доминанту: сдерживаемую ярость. «Во-первых, Гейзенберг — наш друг», — говорит Бор. «Во-первых, Гейзенберг — немец», — резко возражает Маргрет. С железной последовательностью она разоблачает незваного гостя. Он не уехал в Америку, где его звали в два университета, главный его научный результат получен из зависти к Шредингеру, он приехал к Борам порисоваться и, наконец, убийственное: «Ты просто не мог создать бомбу. Ты не понимаешь физику». И у Фрейна, и у Чхеидзе, и у Лавровой было меньше всего «материала» для создания роли Маргрет Бор, но им удалось оправдать слова Нильса Бора: «Я создан не единицей, а половинкой двойки».

Кроме сцен «в жизни» и сцен «в чистилище», герои переживают еще и эпизод в третьей реальности — в любимом теоретиками «мысленном эксперименте». Что было бы, если бы в сентябре 1941 года Бор поддался уговорам Гейзенберга и заговорил о физике? Оказывается, Маргрет права. Неожиданно обретший всеведение Бор указывает Гейзенбергу на фундаментальную ошибку в определении критической массы, необходимой для взрыва. В одном из переводов пьесы Гейзенберг отвечает спокойно: «Какая глупая оплошность!» В БДТ эта сцена решена иначе: Гейзенберг падает в обморок, он уничтожен. Похоже, что постановщик устал от блуждания по этико-физическим лабиринтам и решился на простой ответ: «Все-таки не Гамлет, а честолюбец». Через несколько секунд от минутной слабости режиссера не остается никаких следов: герои возвращаются на привычное поле «неопределенности».

Заключительная реплика Гейзенберга произносится во славу жизни. «Но ведь вопросом о том, что такое жизнь с точки зрения физики, занимался во время войны не ты, а твой вечный соперник Эрвин Шредингер», — могла бы возразить Маргрет, и дискуссия пошла бы на очередной круг. Но этой реплики в пьесе нет. Свет гаснет, возникает предсказанная героями абсолютная тьма. Ну а затем уж зрители аплодируют и расходятся, чтобы построить свои интерпретации визита Вернера Гейзенберга к Нильсу Бору в Копенгагене в конце сентября 1941 года.

Июнь 2004 г.
Эдуард Тропп

доктор физико-математических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного политехнического университета и физико-технического института им. А. Ф. Иоффе РАН, заслуженный деятель науки РФ, действительный член РАЕН. Автор около двухсот статей в научных и научно-популярных изданиях, соавтор книги «Александр Александрович Фридман. Жизнь и деятельность». Печатался в журнале «Чиж и Еж», петербургских газетах. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru