Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 37

2004

Петербургский театральный журнал

 

Александр Галибин о замысле

Трудно найти пьесу, адекватную александринской сцене. Здесь не может быть мелкого, случайного, преходящего. Эта сцена как будто бездонна, тут общаешься с бесконечностью. Как у Томаса Манна в Предисловии к «Иосифу и его братьям»: открываешь ширму, а за ней оказывается другая…

Пьесы Ю. Князева мне интересны тем, что они о богатстве жизни, о том, что у человека есть стремление к красоте, у каждого по-своему, на своем уровне. Эта история о любви — к театру, к пьесе, к человеку, друг к другу, о духовной любви. Князев мне кажется глубоким автором, он работает не на внешних приемах, например текстовых, как многие другие. Театр в свое время напрасно прошел мимо этого глубинного автора. Его представление о человеке — как о бездонном существе. Он наследует Вампилову. (Меня все больше интересует та драматургия, которая опирается на наследие.) Появление фрагментов «Чайки» подсказано самой пьесой Князева: персонажи на протяжении всего действия мечтают о «Чайке». Я просто сделал пьесу Чехова визуальным рядом. Возникла возможность углубиться в литературные аллюзии, услышать текстовые связи и параллели. Разные эпохи рождают нечто третье. Высекается третья история.

Соединение классической и современной пьесы, актеров старшего и молодого поколения должно быть внутри спектакля сжато до состояния пружины. Мотив постановки, который для нас очень важен, — совместить в спектакле актеров нескольких поколений. И чтобы в пьесе, где есть современный герой, был шлейф наследия, шлейф традиции.

Мне всегда была важна красота на сцене, я думал о красоте и магии театра, о его духе, которым мы всегда гордились. Поэтому возникло такое пространство. Вода на сцене (конечно, не новый прием, так же как холст или дерево, как краски у живописца или ноты у композитора) — как еще одна стихия, в которую смотрится театр, в которую смотрятся персонажи.

Нам хотелось, чтобы было движение в том, как изображается человек на сцене. Мне хотелось концентрации на площадке, чтобы в одном персонаже была сконцентрирована сложная тема. Для меня всегда был важен ассоциативный ряд. Зритель ассоциативно воспринимает любую ситуацию и концентрацию персонажа, который находится на сцене. Мне хотелось, чтобы время можно было бы и услышать. Именно услышать течение времени, за счет стыка разных планов. Актеры в спектакле играют категориями, они не играют бытовую драму. Играют объемом, не ограничиваются сюжетом. Сюжет прост, и он движется своим ходом. Но только играя объемом, можно понимать, что такое современный персонаж. И этот объем не полностью структурирован, должна оставаться некоторая загадочность. Здесь имеет значение личность актера, ему я отдаю авторство роли, и от него зависит, насколько он может передавать задуманный объем. Ведь история, которая внутри спектакля, абсолютно лирична.

«Современный герой» — это глубинное понятие, и расплывчатое. Что такое поколение «next»? Хотелось понять это, собрать воедино. Это можно сделать, только зная среду, о которой идет речь. Мне показалось интересным, что это актерская среда и есть возможность смысловые мотивы сжать, как… как апельсин, в кожуре которого сосредоточена энергия. И это должен был сделать очень хороший артист, такой, как А. Девотченко. Его роль основывается на понимании актерского пути с точки зрения рефлексирующего человека.

Мы репетировали «в атмосферах» (это очень хорошо описано у Михаила Чехова). Скажем, один и тот же кусок мы проходили в атмосфере бытовой квартиры, потом в атмосфере скандала или, наоборот, в атмосфере теплоты и любви. Здесь есть и атмосфера «колдовского озера». И стык атмосфер, когда актер переходит из одной атмосферы в другую, когда он не несет шлейфа предыдущей атмосферы или несет его.

Параллельно с репетициями «Ангажемента» я работал над «Снегурочкой» в Мариинском театре. Музыкальное ощущение спектакля меня преследовало. Я нашел форму, в которой мне хотелось выстроить этот спектакль. Это — элегия. Она начинается, когда Гаев — Н. Мартон входит в маленький театр в глубине сцены, и заканчивается с уходом персонажей. (Как «Лавочкин 5» был выстроен по кругу, в форме болеро.) Спектакль развивается по законам элегии.

А. Галибин
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru