Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 39

2005

Петербургский театральный журнал

 

НЗ

Вместо того, чтобы представить читателю актрису Наталью Заякину, чью персональную рубрику мы открываем в первом номере 2005 года, я отсылаю всех к № 23 «ПТЖ», где в разделе «Клоун — шут — дурак — эксцентрик» был напечатан большой портрет Заякиной, написанный О. Наумовой.

Много лет нынешняя актриса «Ленкома» играла в Нижнем Новгороде. Там, как принято говорить, открылся и окреп литературно-капустный дар Натальи Ивановны, и уже несколько лет театральная Россия хохочет над ее театральной уборщицей, наблюдающей и излагающей свои впечатления от театрального процесса. Раньше Н. Заякина писала для себя и своей героини в скромном синем халате и со шваброй. Теперь она начала писать «вообще». Об этом мы узнали из письма в редакцию…


Здравствуй, уважаемая Марина Юрьевна!
Наша встреча в московском Доме Актера обнадежила меня относительно твоего здоровья, благополучия и хорошо выглядения (хорошего выглядывания?). В общем, ты была симпатичная на лицо и остальную внешность.

Мне в Москве интересно и рискованно. Если не помнить про цифру в паспорте, то даже как-то молодо. Иногда страшно — это если цифру вспомню. Про «Ленком» писать не буду: все равно не поверишь, а напишу я тебе, как я Жоржем Сандом стала. С какого.

Сначала это была интеллигентская игра, такая провинциальная. Людка Глушкова - жена Сереги Плотова (они из Челябинска) — и я стали писать по его заданию рассказы. По алфавиту. То есть он говорит (по телефону — мне), скажем, «Абрикос», и мы, каждая, пишем рассказ, который никак по-другому не должен называться. Не имеет права.

Дама, вы будете смеяться — вскорости появился издатель, но мне лень это описывать, потому что я еще плохо печатаю. Таким образом, в природе появились двадцать рассказов, по два на каждое название.

Тебе посылаю несколько образцов моего баловства (нам позволено). По случайности все они — монологи, иногда я от этого ухожу. Если захочешь ознакомиться, я из компьютера выньму. Интернет мной еще не освоен, и поэтому шлю на бумаге.

Обнимаю тебя, Марина. Будь здорова и успешна.

Наталья


Ворошилов

Рассказ-письмо

Людмиле Глушковой

Людмилый читатель!
Название «Ворошилов» — условно. У-слов-но.

Условным бывает, например, наказание за небольшое или впервые совершенное правонарушение. Или деяние, как говорят юристы.

«Ворошилов» — название столь же условное, как театр, где большинство наблюдает, как меньшинст?во плачет, целуется, страдает, а потом большинство шлепает ладонью о ладонь, что условно означает восторг, а меньшинство кланяется, чем условно выражает благодарность. Условный рефлекс еще бывает, людмилая моя подруга. Это запомни. Условность — это нечто придуманное (умышленное), на словах (у-слов-ность) договоренное.

А что «Ворошилов»? Про Ворошилова мне писать задали. Это условие. Вот и пишу.

Ворошилов был военный человек, и должность его была, кажется, «военком». У Ворошилова были стрелки. Он их, видно, сам учил стрелять, и ворошиловские стрелки убивали людей лучше других. А может быть, и не учил, а просто это были его личные стрелки. Он им куда скажет стрельнуть, туда они и стрельнут, потому что они не чьи-нибудь там. Ворошилов уже умер, но дело его, ворошиловское, живет: про стрелков еще многие помнят, пароход, говорят, есть «Ворошилов Климент», и в энциклопедиях о нем наверняка есть сведения. И я бы могла пойти в библиотеку (дело знакомое) и негромко (там все говорят негромко) заказать себе про Ворошилова книжки. И любой профессиональный библиотекарь сказал бы на память, или отыскал по каталогу, или заказал в «областной», или через коллектор — нужную мне книжку.

Но я не могу пока идти в библиотеку, потому что несколько дней назад у меня умерла давняя знакомая, когда-то подруга, по которой я сейчас плачу, а работала она скромным библиотекарем. Последние два слова надо понимать как факт: она была библиотекарем. Скромным. Ее звали Нина Ивановна, и это звучит менее эффектно, чем Климент Ефремович. Каким он был военным, я не знаю, но Нина знала назубок все, что касается выставок, стендов, каталогов, поступлений, новых изданий и переизданий, тиражей и издательств. Ориентировалась в «Серебряном веке», как в своей однокомнатной квартире, а память ее относительно публикаций в периодических изданиях пугала.

Но вернемся к Ворошилову. Писать о нем трудно, потому что я не знаю подробностей, оживляющих и утепляющих образ военкома. Любил он жареную картошку и блондинок или, напротив, брюнеток и соленые огурцы… неизвестно. Впрочем, он был большой номенклатурной единицей и питался натуральными кремлевскими продуктами из ?пайков.

Нина любила супы (супчики) и вареную колбасу (колбаску), лучше — без жира. Стол, на котором наблюдалась нарезанная толстыми кружками вареная колбаса, она считала роскошным.

Военком Ворошилов был с усами (все они тогда были с усами) и в чем-то военном (защитна гимнастерка). Все это создавало образ отца (усы) и защитника (гимнастерка). Носил ли Климент Ефремович Ворошиловский значок — не знаю, но значок помню (у родителей валялся). На значке были две скрещенные винтовки с привернутыми штыками.

Нина, напротив, любила принарядиться. В этих случаях она прикалывала к плечу белую искусственную хризантему, напоминающую сразу и о женихах, и о кладбище. «Ну, как?» — спрашивала она наивно, и я мелко утвердительно трясла головой и сдавленно (чтобы не рассмеяться) говорила: «Тебе идет». Но Нине нужны были восторги, и она робко просила: «Правда, освежает?» Я кивала головой в другом режиме: глубоко и низко наклоняя голову, как лошадь в цирке, молча, чтобы не прыснуть ей в лицо, но каждым кивком выражая ту мысль, что, мол, «освежает, Нина! Освежает!».

Но Ворошилов! Людмилый мой читатель, мы отвлеклись. Вот что важно: обладал ли военком чувст?вом юмора. Наверно, обладал — вид у него бодрый и жизнерадостный на снимках ч/б. О Нине мы не можем, к сожалению, этого сказать. Точнее, оно было странным, ее чувство юмора: она любила армейские анекдоты про тупых военачальников (простите, Климент Ефремович). Потом я поняла: ее смешили грубые стилистические ошибки, которые допускали офицеры и старшины в том языке, сложносочинения, сложноподчинения и согласования которого не вызывали у нее затруднений. Стоило грозно сказать что-нибудь непритязательное: «Безобразия нарушаете?» — как она начинала хохотать, прикрываясь ладошкой.

Климент Ефремович Ворошилов умер пожилым человеком, под наблюдением кремлевских врачей.

Нина не дожила до старости лет 15—20 и умерла у дальних родственников «от рака груди». Груди, которая совершенно ей не понадобилась ни для кормления, ни для ласк и поцелуев. Для рака только и сгодилась. Впрочем, что скрывать, Нина была инвалидом и раз в три года лежала в психбольнице. И ее лечащий врач, женщина с усталым лицом, говорила мне: «Вы приходите к ней, она гордится знакомст?вом с вами». Мне часто бывало некогда.

Она, кажется, была атеисткой, как и коммунист Ворошилов. И если православный контроль на небесах будет строг и ортодоксален, то и душе Нины — не светит. Сбочку бы, хоть где-нибудь.

О Ворошилове много написано. Вот и о Нине будет написано в нашем, людмилая подруга, цикле.

Про Ворошилова долго еще будут помнить, и поэтому я хочу вызвать у тебя рефлекс (условный): как услышишь «Ворошилов», вспомни о Нине Ивановне Кругловой, а то о ней некому помнить: библиотекарши, наверно, забыли о ней за этот год, когда она умирала.

Вечная слава Ворошилову.


Записки библиотекарши

Марине Дмитревской посвящается

Третье октября. Пришла с работы. У нас в библиотеке по-прежнему не топят. По телевизору показывают Испанию: краткий исторический экскурс, нравы, обычаи, курорты… Больше писать не могу.

Пятое октября. В сущности говоря, активная жизненная позиция — вот что всегда отличало нашего человека. Ходила сегодня в турагентство, спросила у девушки, сколько стоит одна путевка на одну неделю на одно лицо. В Испанию. Очнулась дома.

Седьмое октября. В сущности говоря, если в библиотеке будут платить зарплату, то искомую сумму я соберу за два года. Но это если не кушать. А если питаться еще умереннее, а одеваться еще скромнее, — то за три года четыре месяца. В сущности говоря, я буду еще жива и даже не очень старая.

Девятое октября. В библиотеку сегодня не пошла — все равно не топят, и прихожан нет. Отпустили за свой счет. Читаю «Дон Кихот» Мигеля Сервантеса де Сааведра.

Тринадцатое октября. Продолжаю читать литературу по Испании. Николай Васильевич Гоголь «Записки сумасшедшего». Много по интересующему меня вопросу.

Октя пятнадцатого бря. Приеду в Барселону какую-нибудь, навью кудрей, стану коварной…

Вспомнились прекрасные строки: «Гренада, Гренада, Гренада моя»… Должно быть, Габриеля Гарсия Лорки сочинение…

Никоторого числа. День был без числа. Сегодня я сделала величайшее открытие: Испания внутри каждого из нас! (Поет на мотив арии из «Кармен».) Любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь. И каждый вечер сразу станет так удивительно хорош.

А вы знаете, что Тихий Дон — это продолжение Дон Кихота?
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru