Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 43

2006

Петербургский театральный журнал

 

?НЗ?

Наталья Заякина

Провинциальная история

Здравствуйте, дорогая редакция.

Я хочу рассказать вам одну историю, извиняюсь, что она не политическая. У нас, в поселке городского типа, политической жизни не бывает. У нас и такая-то жизнь почти отсутствует. Людям скучно, и они пьют и никуда не ездят — не на что.

Эта история о том, как в нашем безжизненном пространстве чуть не умерла учительница по русскому языку и литературе Татьяна Викторовна Черемных. Она ко мне взаимно всегда хорошо относилась, хотя училась я по ее предмету тоже плохо. Она меня даже звала Маугли, что я как лесной мальчик, которого воспитали волки. И она меня не отговаривала, когда я после восьмого класса ушла на почту.

Я немножко должна описать нашу дружбу с Татьяной Викторовной. Я люблю ее за начитанность и человечность и за помощь в трудную минуту. Когда много спустя у меня была личная драма (аборт), и я пришла к Татьяне Викторовне реветь, и все спрашивала: «что мне делать? что мне делать?», то Татьяна Викторовна дала мне немножко пореветь, а потом вдруг закричала на меня.

Татьяна Викторовна кричит очень редко и шепотом. То есть, когда она орет, то, наоборот, она переходит на громкий шепот. Когда она один раз увидела, что мальчишки спрятали бутылки из-под портвейна в старинный рояль у нас в школе, то она кричала шепотом: «Как только рука поднялась? Что за холуйство?» И они стояли друг против друга, как жители с разных планет: Татьяна Викторовна держала ладошку, как подаяние просят, трясла ей и допытывалась у пацанов, как у них, у холуев, рука только поднялась. (Она «холуями» ругается, это у нее самое страшное слово.) А они смотрели на нее и не понимали, чего такого?

Но я не дорассказала. Я, значит, реву и повторяю, «что мне делать». А она как крикнет шепотом: «Жить дальше!» Я даже захлебнулась и реветь остановилась. И она меня стала поить чаем. Не скажу, что я сразу стала веселая, но Татьяна Викторовна поставила передо мной серьезную задачу, и у меня как бы появилось дело — «жить дальше». Татьяна Викторовна овдовела давно. Детей у них своих не было, и она была хорошая учительница. От ее равного отношения я не боялась с ней спорить, и у нас даже были целые дискуссии.

Например, мы спорили о том, что меняются принципы или нет. Татьяна Викторовна считала, что есть принципы, которым изменять нельзя; может, только перед лицом смерти, и то не всегда. Она говорила, что дожила до времени, когда должна не учебную программу выполнять, а долбить только, что врать стыдно, чужого брать нельзя, слово надо держать и т. д. А я ей говорила из окружающей жизни, что все это, конечно, красиво, но зажиточно и весело живут те, кто это нарушает, и значит, жизнь изменилась и требует другого, и смотреть на это надо не по-книжному, а по-честному. Татьяна Викторовна говорила что-то про звездное небо и нравственный закон, видимо, намекала на Бога, но споры наши тогда ничем не кончились.

Дальше началась эта история, которой я хочу поделиться с вами, дорогая редакция, но я должна немножко описать свою работу на почте. Почта у нас маленькая, но работа живая. Мне стало лучше, чем в школе, даже запах разогретого сургуча мне очень нравится. Я делаю различную работу, как-то: в окошке сижу, посылки принимаю, квитанции выписываю, а то периодические издания по адресам сортирую, а когда и «до востребования» выдам, но я и по участку ходила. Трое людей в поселке выписывают помногу периодических изданий. Среди них и Татьяна Викторовна, которой я сама почту ношу. Она вдова, и я помогаю ей по хозяйству, потому что она очень полная и сердечница. Я вам путанно пишу, но сейчас вы поймете всю картину и расположение людей.

И вот начали приходить письма «до востребования» на имя, например, Юденича Игоря Казимировича. Фамилия — вымышленная, но похожая, чтобы вы поняли, что все его имя было приметное и необычное. И вот одно письмо, другое, третье, а он за ними не идет. Населенный пункт у нас, я говорила, маленький, и где он живет, узнать было просто, тем более, он недавно приехал, а у нас все на виду.

Я пошла когда к нему с журналами, то сказала: «Игорь Казимирович, вам там письма до востребования приходят — принести?» Он спросил: «Откуда?» Я сказала: «Там обратного адреса нет, но штемпель стоит ?Омск„“. Он сказал: „У меня в Омске больше никого нет“. Я говорю: „Они же через месяц ?под нож“ пойдут». Он сказал: «Пусть пойдут. Возьмите их себе, милая девушка», — и дверь закрыл.

Я, конечно, сначала и не думала их брать, но, во-первых, он мне как бы разрешил, а во-вторых, честно сказать, мне стало интересно, потому что пришло уже третье письмо. Дорогая редакция, не осуждайте меня, потому что я потом за это получила урок.

Я взяла с собой домой письмо, у которого кончился срок востребования, и сразу поняла, что эта женщина этого Казимировича очень любит и переживает, что он уехал. Она там даже вроде стихи написала.

Я немножко выпишу.
Я говорю тебе «зима»,
Я говорю тебе «люблю»,
И мой подтекст
В точности соответствует моему тексту.
…я говорю тебе «здравствуй»,
что означает «живи и будь здоров»,
И протягиваю тебе правую руку,
чтобы ты понял, что я безоружна.


Нескладно, конечно; она не умеет стихи сочинять, но видно же, что любит. Мне вот видно. И она от него ничего не требует, что неправильно, я это знаю на базе своего опыта. Я почему привожу отрывки из чужих писем — эта женщина этого не узнает.

Или вот в дальнейшем она пишет, что она, мол, не умеет без него жить и ей надо только одного: чтобы он ее простил и упереться лбом в его ключицу. Такая вот у нее мечта небогатая. Потом она писала, что «на всякий случай даю прощальный концерт». Ну и дальше описание про любовь, что я приводить не буду.

И как-то я стала за нее бояться и после чтения второго письма решила рассказать о ней Татьяне Викторовне. Мол, может, поддержать ее как-нибудь, а то еще сделает с собой что-нибудь? По телефону хотя бы поддержать. Она там, в письме, номер написала. Татьяна Викторовна орала на меня шепотом несколько минут, хотя я ей в подробностях все объяснила: и что обратного адреса нет, и что этот Юденич мне разрешил. Она на меня так шептала и трясла передо мной ладошкой, что чужие письма читать — это холуйство, и «низость», и «Как ты объяснишь человеку, спасатель ты дубинноголовый, что ты хамски читаешь его письма?». И называла уже не Маугли, а питекантропом. Я даже обиделась от стольких ругательств и долго к ней не заходила. Я продолжала читать эти письма еще три раза. Там начали мелькать планы об отъезде. Она собралась в Америку и целые листы писала по-английски. Она писала, что ей нечего брать с собой из этой страны, кроме знания английского.

И в последнем письме я поняла одно предложение по-русски, и слово love, и слово The end.

Потом письма перестали приходить. Я подождала еще немножко и пошла к Татьяне Викторовне. Она мне обрадовалась и поила чаем, но про письма все-таки строго спросила, она человек прямой. И я неохотно так говорю: «Нет больше писем. В Америку она уже, наверно, уехала, эта женщина». Татьяна Викторовна переспросила: «В Америку?» А я ответила: «Она написала, что страна хорошая и что если будет ее кто-то спрашивать, то велела говорить, что она, дескать, в Америку уехала». Татьяна Викторовна помолчала, потом вдруг сказала: «Господи милостивый!» - и пошла к стеллажу с книгами. Достала какую-то книжку, полистала и мне показывает. И я читаю: «Место хорошее; коли тебя станут спрашивать, так и отвечай, что поехал, дескать, в Америку». Татьяна Викторовна спрашивает: «Так в письме написано?» А дальшев книжке я вдруг вижу: «И приставил револьвер к своему правому виску». У меня что-то внутри как ухнуло вниз, я подняла глаза на Татьяну Викторовну и говорю: «Так». И мы надели тапочки и побежали.

Мы бежали, сначала не понимая, куда и зачем. Потом я догадалась, что бегу к этому Игорю Казимировичу. Оглянулась на Татьяну Викторовну, а она отстала сильно и бежит, вся трясется, — она же полная очень. Щеки трясутся, и груди бюста, и тут же сразу живот. И красная вся. А тапочки у нее, наоборот, маленькие, и она ими перебирает и думает, что быстро бежит. Я опомнилась, посадила ее на лавку, велела ждать и одна к нему побежала.

Он открыл. Я подумала: «А, наплевать»! И говорю: «Она вас очень любит, эта женщина из Омска!» Он говорит: «И как мне теперь встать?» Я закричала: «А если она застрелится?» Он говорит: «Из чего, из косметички?» Я гляжу, а он вроде с похмелья, и лицо у него неприятное; он понял, что я письма читала, и ненавидит меня сейчас люто, и я побежала по лестнице вниз.

Татьяна Викторовна меня ждала смирно на лавке. И я велела ей тихонько идти домой, а я только возьму у себя дома письмо с телефоном и приду. Меня дома наругали, что я домой только ночевать — все бы только у учительницы сидела. В общем, я отбрехалась, но время потеряла.

Прибежала к Татьяне Викторовне, она еще и не отдышалась, и мы стали звонить мне на почту, чтобы узнать у девчонок омский код. И все это вместо того, чтобы дать Татьяне Викторовне какие-нибудь капли. И вот мы набрали омский номер.

Теперь вы сами подумайте, дорогая редакция, что вы будете говорить человеку, который вас в глаза не видел, у которого вы прочитали личную переписку и боитесь, что он задумал нехорошее, но точно еще не знаете. Причем вы не знаете имени, потому что она подписывалась «килькой». В первых письмах «килька», а потом — «анчоус». И как к ней обращаться? Подумайте, подумайте, я серьезно говорю. «Здравствуйте, килька, даже не думайте застрелиться!» — так что ли?

Татьяна Викторовна не разрешила мне говорить, чтобы я не наломала дров. Я слышала только половину разговора, то, что Татьяна Викторовна говорила, пока я трубку не перехватила.

Сначала она долго просила прощения — всю жизнь меня это в ней удивляет: извиняться, когда ни ухом, ни рылом… Потом через пень-колоду объяснила, что ей нужна знакомая Игоря Казимировича, которая в Америку уезжает. Потом они долго кружились на месте, кто такая Татьяна Викторовна. «Нет, не из визового отдела, нет, не из компетентных органов…» Потом Татьяна Викторовна, тоже с кучей извинений, выговорила, что в курсе содержания «одного письма», и что случайно ли текстовое совпадение, и оно ее встревожило и т. д. Потом у Татьяны Викторовны изменилось лицо, и она стала бормотать: «Я вас понимаю… я вас понимаю…» И я схватила трубку. Эта килька кричала на Татьяну Викторовну, что пропадите вы тут все пропадом, если каждой б… он дает читать ее письма, и хрен она застрелится, и поменьше надо читать и Достоевского, и особенно чужих писем — все равно не в коня корм, и будьте вы прокляты, хамы. Я сказала: «Не ори, дура! Живи дальше» — и трубку положила, потому что Татьяна Викторовна тихо сказала: «Сбегай, Маугли, пожалуйста, за Катей». Катя — это медсестра через дом. Катька сделала укол, и мы вызвали скорую. Татьяна Викторовна стеснялась, что ее несут на носилках, и извинялась за свою «грандиозную фигуру». Теперь она в больнице — это был инфаркт. Положение тяжелое, но стабильное.

Татьяна Викторовна говорит всегда: «Не надо заламывать рук, надо делать верные выводы». Вывод просится какой? Если в жизни одни изменяют, а потом уезжают с Родины, а другие не прощают, и не верят любви, и даже не позволяют такого пустяка, как упереться лбом в ключицу, а еще совсем другие читают чужие письма (я своей вины не снимаю), и все орут друг на друга и проклинают с сердцем, и в такой жизни не выживают такие татьяны викторовны, от которых всем только польза…

Вывод просится, что надо жить дальше, дорогая редакция.

Ошибки исправляла Нина Звягина
Наталья Заякина

актриса театра «Ленком», автор театральных капустников, многократный лауреат фестиваля «Веселая коза». Живет в Москве.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru