Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 46

2006

Петербургский театральный журнал

 

Странное место для путешественника

Татьяна Джурова

У польского театра есть одна особенность, за которую его можно или любить, или не любить, но нельзя не испытывать уважения. В какие бы бездны духа ни погружали нас режиссеры, исследующие патологические состояния мира и человека, за всем этим — ясность сознания и абсолютный самоконтроль. Это касается и представителей старшего поколения, например Кристиана Лупы, и молодых — Гжегожа Яжины, Кшиштофа Варликовского. Любая конвульсия тела ли («Психоз» Яжины), сознания ли («Калькверк» Лупы) четко проартикулирована, существует в рамках жесткой театральной формы.

Польским актерам, кажется, от рождения присущи изящество и внутренняя безмятежность, которых так болезненно не хватает актерам русским, когда они берутся за освоение польского абсурда. Взять, к примеру, «Метафизику двуглавого теленка», несколько лет назад поставленную в Театре Сатиры на Васильевском. Видимо, дело в том, что поляки не испытывают соблазна воспринимать свою роль как повод к лирическому откровению. Здесь всегда есть четкая партитура роли, где все подчинено режиссерской сверхзадаче.

Главный предмет зависти — вкус и чувство стиля по отношению к тому, что принято называть не-реалистической драматургией XX века.

«Космос» Ежи Яроцкого — предсказуемый и спокойный спектакль, по сравнению с которым «Тропическое безумие» или «Очищенные» кажутся левоэкстремистскими выходками. Он хорош именно тем, что позволяет выявить те универсальные приемы, с помощью которых, наверное, можно разыгрывать и «чистую форму» Станислава Виткевича, и «психозы» Сары Кейн, и бернхардовский абсурд.

Сюжет спектакля таков. Путешественники, главный герой Витольд и его случайный спутник Фукс, оказываются в доме, где, как им кажется, происходит череда странных, необъяснимых событий. Сначала они видят повешенного воробья, потом палочку, потом как-то странно складываются дощечки и куда-то указывает стрелка на потолке в доме хозяев — Леона и Кубышки. Фукс, ответственный за детективную интригу, видит во всем этом заговор, во главе которого стоит криворотая служанка Катася. Для главного героя эти факты — закодированные сигналы, предположительно исходящие от дочери хозяина, к которой он испытывает и влечение, и иррациональную неприязнь.

В «Космосе», где повествование ведется от лица Витольда, Гомбрович не делит «субъект» и «объект». Герой тотально погружен в мир, а значит, грань между «кажимым» и «действительным» размыта. Хаотичность, непознаваемость — естественное состояние мира, а значит, и сознания пребывающего в нем субъекта. Своего героя Яроцкий выводит из действия. Молодой человек в черном — Оскар Хамерский — вынужден не только участвовать, но и комментировать то, что разворачивается вокруг. И, надо сказать, актеру, то старательно прилаживающему к лицу «печать безумия», то нейтрально произносящему текст «от автора», приходится нелегко.

Происходящему режиссер не стремится придать характер сюрреалистического видения. «Космос» отчетлив, предметно-материален, как, к примеру, поздние фильмы Бунюэля. Перед нами «кабинет», треугольником уходящий в глубь сцены, стерильно-белый, абсолютно пустой, освещенный ровным безжизненным светом. По ходу действия в его стенах будут распахиваться двери-окна, где, как на мини-экранах, развернутся параллельные сюжеты. Монтаж сцен, разворачивающихся на «главной» и «второстепенных» площадках, задает происходящему двойственность.

Сюрреалистична не образность, а композиция «Космоса». Действие движется скачками. Картина. Затемнение. Следующая картина, ни визуально, ни логически не связанная с предыдущей. Если в одном из эпизодов один герой попросит у другого бритву, то в следующей нам покажут его покачивающийся в петле труп. В бессвязности и заключена сюрреалистическая логика сюжета. Здесь нет разрастания хаоса. Странное, алогичное заявляет о своем присутствии в каждом эпизоде. Псевдомирные житейские картины, например семейного ужина или пикника, взрываются изнутри бессмысленным, хаотичным действием. К примеру, бешеной ловлей мухи, которая прекращается так же внезапно, как началась.

Вот в стене внезапно распахивается дверь, на пороге — всклокоченное, криво ухмыляющееся кособокое чудище. Беата Фудалей (служанка Катася) не превращает эпизод в развернутую пантомиму. В мимолетности ее явления — весомость не поддающегося классификации абсурдного объекта. Следующий эпизод: боковой луч света выхватывает из темноты полуобнаженную женскую фигуру, распростертую на железной кровати. Потом красотка поднимется и с томной грацией одним резким щелчком сложит и унесет кровать. Мирная картина семейного ужина. Внезапно из-под стола появляется Кубышка с мышью в руке. В то время как герои обыскивают комнату Катаси, в «окне» напротив сомнамбулически проходит женская фигура и внезапно начинает со всей мочи лупить молотком в стену. Каждый трюк подчеркнуто ироничен. Яроцкий и его актеры работают подобно фокусникам, в каждом новом эпизоде элегантно извлекающим из «шляпы» вещи немудреные, но удивительно нелепые.

Традиционно виртуозна работа со светом, интенсивность и источник которого меняются от картины к картине. То же самое касается текста. Каждый новый речевой отрывок вырван из «контекста». Кажется, что смысл где-то рядом, только ускользает. Рациональные объяснения, которыми герои сопровождают или комментируют свои «дикие» поступки, только сбивают с толку, подобно лжесвидетельствам в детективе.

Актеры Национального театра не стремятся специально произвести эффект или солировать. В их игре есть утонченная простота: кажется, они точно знают, что надо, условно говоря, резко вскочить, два раза подпрыгнуть и раз криво ухмыльнуться, чтобы произвести впечатление общей несуразности происходящего. Особенно это касается представителей старшего поколения — Збигнева Запасевича (Леон) и Анны Сенюк (Кубышка). Сквозь утрированно-бытовой облик «стариков» просвечивает безумие. Не безумие конкретной личности, а «психоз», хаос мира вообще. Длинный монолог невзрачной домохозяйки в цветастом халате, посвящающей героев в какие-то истории давно ушедшей юности, актриса произносит на одном дыхании, в пустоту, смещая логические ударения, соскальзывая из одного сюжета в другой и при этом безотчетно жестикулируя непонятным предметом, напоминающим опасную бритву. Напряженные лица и позы Витольда и Фукса, кажется, подтверждают догадку. Монолог неожиданно заканчивается, а загадочный предмет оказывается обувной щеткой.

Збигнев Запасевич дирижирует разрастающейся, подобно метастазам, абсурдистской словесной стихией «Космоса». С аппетитом утонченного гурмана, сладострастника актер смакует все гомбровичевские «новоязы»: «высвинячивание», «свинтусизм», «бембергование», «карамелюмберги» и «наказаниумберги». Актер столь мастерски жонглирует текстом, что, кажется, мог бы разыграть роман целиком в моноспектакле. Если в первом действии Леон — ворчливый, маразматичный старик, то во втором в его облике появляется элегантная чертовщина. Только что выступавший в роли почтенного отца — защитника чести дочери, он превращается в философа онанизма. С глумливой, мечтательной и одновременно возвышенно-торжественной миной от рассказа о том, какое наслаждение можно получить, потирая колено о колено, он переходит к мелодекламации, от мелодекламации — к обыгрыванию карамельки как эротического объекта и т. п.

Ироничный спектакль Яроцкого протекает в ожидании какой-то катастрофы. Кажется, что размеренная последовательность гармонично-бессвязных сцен-картин вот-вот взорвется «тропическим безумием». Ждешь материального погружения в тот чувственный ад, где «космическая» связь между ртами девушек, повешенными палочками, котами и ртом висельника, в который Витольд засовывает палец, становится материальной, воспринимаемой на тактильном уровне. А получаешь эффектную, но всего лишь визуальную картину, где в призрачно-зеленоватом аквариумном свете покачивается большой, выше человеческого роста, труп-манекен.

Тем не менее «Космос» — это подлинный знак польского качества. Во всем, вплоть до ювелирно аккуратных, мастерских бесшумных перестановок.

Октябрь 2006 г.
Татьяна Джурова

студентка театроведческого факультета СПГАТИ. Печаталась в петербургских газетах, ?Петербургском театральном журнале?, в газете ?На дне?. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru