Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 46

2006

Петербургский театральный журнал

 

Марина Тимашева, Евгения Тропп, Анастасия Арефьева о спектакле ?Три сестры? Р. Туминаса в Малом театре (Вильнюс)

А. П. Чехов. «Три сестры». Малый театр (Вильнюс, Литва). Режиссер Римас Туминас, художник Адомас Яцовскис

Иногда думаешь, что театр движется двумя путями. Одни играют с формой и доставляют зрителю эстетическое удовольствие. Другие исследуют человеческие переживания, они нравственны и эмоциональны, но совершенно бесформенны. То есть режиссеры или лепят форму, выхолащивая из нее человеческие чувства, или сосредоточены на эмоциях, но не заботятся о форме. «Три сестры» Римаса Туминаса — редчайший образец театра, в котором одно не противостоит другому. В чрезвычайно условную яркую театральную форму вложены мысли и настроения чеховской пьесы.

Всякий раз, когда видишь хороший чеховский спектакль, думаешь: ну сколько раз один человек, наизусть выучивший текст, может над ним плакать? Ты же заранее знаешь, что вот сейчас будут произнесены эти слова и что все будет так, а не иначе. Но это знание наперед только усиливает переживание. И всякий раз хороший спектакль привносит в знакомую пьесу что-то новое. Реплики, казавшиеся в других постановках несущественными, вдруг становятся значимыми. Скажем, прежде я не обращала особого внимания на то, что мама трех сестер похоронена в Москве. А ведь это важно! Ольга, Ирина и Маша не просто не едут в Москву, они, девочки из хорошей семьи, не бывают на могиле матери. Возможно, поэтому художник Адомас Яцовскис повесил над сценой, над головами актеров кладбищенскую оградку. Вечным напоминанием, вечным укором.

В «Трех сестрах» Туминаса все персонажи постоянно во что-то играют. На сцене выстроен помост, сначала он накрыт разноцветными коврами, потом — белой тканью, затем — к финалу — черной. На этом возвышении, к тому же отраженном в громадном зеркале, происходит почти все действие. Сперва появляется Ирина (Эльжбиета Латенайте), она примеряет цилиндр, надевает отцовские сапоги, берет в руки хлыст и перевоплощается в наездницу. Чуть позже она будет подражать театральному суфлеру, подсказывая реплики партнерам, и представит на суд зрителей замечательный пластический этюд, переводя все слова партнеров на язык жестов. Выходит Андрей — с толстеньким животиком, в бархатном пиджачке, и кажется — взрослый человек сейчас встанет эдаким карапузом на табуреточку и порадует гостей своим искусством. Потом он принесет выпиленную из дерева игрушку: медведь и мужичок. В его руках удары молоточка — медленные, тихие, а в руках Вершинина мужик с медведем выбивают барабанную дробь. Демонстративно, на публику поведает о своей любви к Маше ее муж, Кулыгин. И очень театрально выйдет замуж за Андрея Наташа. Такой сцены Чеховым не предусмотрено, у него Андрей делает Наташе предложение и снова мы встречаемся с ними, когда они женаты и у них есть дети. Но в спектакле сразу вслед любовному объяснению все действующие лица выстраиваются на подиуме, звонят колокола, Наташа в белом подвенечном платье, через минуту поворачивается к залу — а у нее уже большой живот, а еще через минуту — живота нет, но няня бежит куда-то с ребенком на руках.

Все действующие лица театрализуют свою жизнь. Доктор Чебутыкин организует военную игру. В том клубе, где они с Андреем режутся в карты, собирает потешный полк из молодых военных, надевает им на головы подушки-треуголки и устраивает веселое сражение. Себе при этом закрывает глаз черной повязкой и всё вместе выглядит так, как если бы Кутузов командовал французами. Через минуту подушки превратятся в сугробы, а потом из них вылепят снеговика, зажгут на его голове свечи и потащат куда-то на санках. По Чехову, как вы помните, в городе начинается пожар. Из спектакля Туминаса ясно следует, кто поджег. Заигрались в прямом и переносном значении слова. И даже теперь, когда надо собирать вещи для погорельцев, герои предпочитают репетицию благотворительного концерта. Они поют «Элегию» Массне и долгое время не замечают мечущегося с криками «У меня все сгорело» Федотика. Федотик, похожий на Дениса Давыдова, с соответствующей прической и бакенбардами, все еще пробует доиграть роль гусара, балагура и весельчака, но падает в обморок. Игра закончилась. Жизнь победила театр вполне известным способом.

Тема «Трех сестер», когда-то определенная Немировичем-Данченко как «тоска по лучшей жизни», звучит и в этом спектакле, но здесь мечта разрастается до таких размеров, что заслоняет и подменяет реальность. Люди словно и не живут, а только ждут настоящей жизни, которой нет и не будет. Они пробуют победить, раскрасить все серое и пресное, но ничего не получается. Как говорит Чебутыкин: «Мы не существуем, нам только кажется, что мы существуем». Он-то и допивает чашку кофе, которая уже не понадобится убитому на дуэли Тузенбаху.

Марина Тимашева
Октябрь 2006 г.


Музыка Фаустаса Латенаса и одаренная юная актриса Эльжбиета Латенайте связывают два спектакля литовских режиссеров, показанные на «Балтийском доме»: в «Трех сестрах» Римаса Туминаса Латенайте (Гретхен някрошюсовского «Фауста») играет Ирину.

Уже одиннадцать лет прошло после того фестиваля, на котором Някрошюс показал своих «Трех сестер», а великий этот спектакль не может ни забыться, ни устареть. И кажется, что Туминас сознательно пытается освободиться от того мощного впечатления, перевернуть эту страницу. Один из способов, который режиссер выбирает, — цитирование версии Някрошюса. Один пример. Во время пожара (третий чеховский акт) все герои неожиданно собираются на сцене, выстраиваются, как хор на концерте, раскрывают папки с нотами и исполняют «Элегию» Массне на французском языке (дирижирует Тузенбах). Та же «Элегия» звучала и в спектакле Някрошюса, только по-русски и в записи — на старой, затертой, шипящей пластинке пел великий русский бас Федор Шаляпин.

Разумеется, цитаты откуда бы то ни было для Туминаса не главное, но ясно, что режиссер просто не может читать Чехова «как в первый раз». Мотивы пьесы уже до боли знакомы, их можно только еще и еще раз заставлять звучать. Снова и снова будет Ирина заводить знаменитый волчок и слушать тоскливый щемящий звук. Снова и снова будет Тузенбах просить ее: «Скажи мне что-нибудь!.» И, не удержав жеста гнева и отчаяния, — схватит невесту за горло… Снова и снова будет усталый, разочарованный, какой-то душевно-высохший Вершинин просить у Маши стакан чаю… Но как не удается ему дождаться чаю, так и Тузенбаху не судьба выпить кофе перед смертью: чашка так и остается на пустой сцене, на большом квадратном помосте, где происходит все действие, и к ней присаживается равнодушный Чебутыкин. (Мизансцена оказывается не слабее, чем чеховская реплика «Та-ра -ра-бумбия, сижу на тумбе я!»)

У спектакля Туминаса прерывистое нервное дыхание. Режиссер движет действие толчками, квантами, не сопрягая многие темы, увлекаясь частностями в ущерб общему. «Три сестры» дисгармоничны и порой мучительны в своем разладе, но все-таки этот проникнутый подлинной болью спектакль — и чеховский, и современный.

Евгения Тропп


Меньше всего в Туминасе и его взгляде на Чехова ожесточения. Он готов, рад всех защитить, оправдать. Андрей с Наташей — такие же, как и Ирина, дети, только — по Туминасу — нездоровые. Первый раз Андрей выходит как неуклюжий и застенчивый, разучивающий свои первые гаммы ученик. Рубашка нелепо заправлена в штаны, на шее огромный малиновый бант. Андрея и дразнят, и жалеют. Наташа Андрею под стать — чем-то вечно напуганная пятилетняя девочка. Не наглая, не самодурка. Ее приказы и требования всерьез и не воспринимают, как будто закрывают глаза на проказы большого ребенка…

«Ковры убирают на лето». У Туминаса после именин Ирины их убирают насовсем. Теперь на планшете зима. Белоснежными подушками-«треуголками» солдаты играют в снежки, «лепят» из них же снеговика. Через несколько минут в эти пуховые сугробы нырнут Маша с Вершининым и будут целоваться… через подушку. В этих «креслах»-сугробах Прозоровы будут пить чай, а Ирина сначала заставит всех — в том числе и зрительный зал — замереть, чтобы услышать звук крутящегося на авансцене волчка, а в самом конце первого действия, счастливая, нарисует в воздухе огромные московские купола…

Во втором действии стулья перевернуты не на огра де-балконе, а уже на самом планшете. В углу тускло горит лампа. Ирина уже в длинной черной юбке и белой блузе — в ней появляется что-то Ольгино, пропадает очаровательная детскость.

А между тем диван в центре сцены разбирают, превращают в тахту. Вокруг пустое черное пространство. Ни ковров, ни скатертей, ни подушек-снеговиков. Тузенбах с Ириной — два подростка — сидят на авансцене. Они, как дети, понимают друг друга без слов. «Нет любви». И уже вместо волчка Ирина сама судорожно кружится на месте…

Сцена прощания Маши с Вершининым. Тот честно пытается заполнить пустоту разговора своими любимыми философствованиями, но сам понимает их нелепость. Маша кидается к нему, и ее уже от него не оторвать. Туминас ненавязчиво рифмует финал с началом спектакля, когда все сестры одновременно во всех сторон обнимают Вершинина — он из Москвы! Сейчас это объятия нестерпимой боли, и они оказываются крепче объятий счастья.

Чеховский же лейтмотив «нужно работать» у Туминаса становится еще одним способом изжить ощущение бессмысленности жизни. Но весь ужас в том, что у этих и правда молодых, полных сил женщин судьба не сложилась потому, что нарушилось что-то в миропорядке. В своих «Трех сестрах» Туминас сумел показать наглядность работы «механизма», обессмысливающего человеческое существование: ведь когда не знаешь, за что наказан, не знаешь и как исправиться, искупить вину. Отчаяние — от невозможности изменить свою судьбу. В его «Вишневом саде» борьбы за это уже нет, есть парадоксальное бездействие, которое на самом деле — только следствие душевного смирения с неизбежностью печального исхода. Сестры Прозоровы у Туминаса с этим смириться еще не могут, они еще пытливо хотят знать, зачем они страдают, как прожить счастливо одну-единственную жизнь.

Все спектакли Туминаса — про утрату веры, спасительного романтизма, в любви ли, в делах ли государственных. Мужественно, но проникновенно они рассказывают об одиночестве и отчаянии, о необходимости и невозможности любить. «Улыбнись нам, Господи» — слова эти безмолвной просьбой-молитвой звучат в каждом спектакле вильнюсского Малого театра.

Анастасия Арефьева
Октябрь 2006 г.
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru