Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 46

2006

Петербургский театральный журнал

 

Куда уходит детство

Татьяна Джурова

«Bella чао!». По пьесе Д. Привалова «Люди древнейших профессий». БДТ им. Г. Товстоногова. Режиссер Дмитрий Егоров,
художник Фемистокл Атмадзас

Трудно сказать что-то свое, когда тема легендарных 1990-х не один раз пропета в кино — в «Бумере» Петра Буслова, в «Жмурках» Сергея Балабанова. Привалов писал пьесу примерно тогда же, когда эти режиссеры снимали свои фильмы. Даже раньше. Но сейчас сюжет о трех незадачливых бизнесменах, трех киллерах и трех ментах выглядит архаичным. Единственно верный способ решения проблемы — мифологизация. Его и выбрал Дмитрий Егоров.

Режиссер попытался смотреть на происходящее в двойной исторической оптике — позднесоветских 80-х и лихих 90-х. Поэтому в спектакле появилось то, чего нет в пьесе, - лирические («гришковецкие») монологи, которые в качестве отбивок тот или иной из трех актеров произносит между «приваловскими» сценами.

Эти истории, рассказанные «от первого лица», — реальные воспоминания участников спектакля — цепляют тех, кто появился на свет приблизительно между 1972 и 1980-м, кто трудно взрослел в 80-е, кто после 2-го класса оказался сразу в 4-м или после 7-го сразу в 9-м. Именно на них рассчитан эффект узнавания позднесоветских фобий и комплексов (ужас первоклашки, загипнотизированного взглядом Ильича с портрета на двери пионерской комнаты). Связь между этими историями и фабулой приваловских «Людей древнейших профессий» сугубо ассоциативная. Фарсовые персонажи-уроды Привалова — это как бы и есть те октябрята, которых так и не приняли в пионеры. Только десять лет спустя. Подростки, которым так и не удалось повзрослеть потому же, почему и балабановско-бусловским героям (мушкетерам 90-х).

У пьесы Привалова элементарная, но замечательно жесткая композиция. Три этапа развития сюжета (сборы на «стрелку») представлены как чередование зарифмованных между собой сцен при участии трех бизнесменов, трех киллеров и трех ментов. Егорову криминальный анекдот эпохи недоразвитого капитализма показался недостаточно серьезным. И поэтому режиссер, не довольствуясь лирическими отрывками, «углубил» и Привалова. Маски попытался превратить в персонажей с судьбой и отношениями, а их ни к чему не обязывающий «треп» — в диалоги с внутренним развитием.

В «Людях древнейших профессий» Привалова действуют этакие узнаваемые Трус, Балбес и Бывалый. Только так — на разнице тембров, фактур, пластики — и можно играть 1-го, 2-го и 3-го. Играть с использованием жанровых клише (они заложены в пьесе) — как советских детективов, голливудских «крепких орешков» или как тарантиновских не в меру разговорчивых философов-киллеров. Маска (не карикатура, как в «Жмурках») только способствует установке на мифологизацию. И маска, конечно же, может быть трагичной. «Очеловечивание» не пошло героям Привалова на пользу. Персонажи получились невыразительными и к тому же похожими друг на друга, как агенты Смиты. За исключением, конечно, чудесного Федора Лаврова. Если Андрею Аршинникову не удаются ни монологи «от себя», ни действующие лица, Алексей Винников хорош в лирических отрывках, то Лавров органичен и в том, и в другом. Именно он, то ли интуитивно, то ли с подачи режиссера, транслирует лучшее, что есть в пьесе, — обаятельную детскую инфантильность своих героев. Через «детское» играются и бизнесмен, и киллер, и мент. Их прототипы — зануда-отличник (такая противная очкастая девчонка фигурировала во многих советских мультфильмах), чуть картавящий, подшмыгивающий носом маменькин сынок и крепыш-садист (такой непременно был в каждой непривилегированной школе), который бьет малышей головой об стену.

«Bella чао!» стоило бы играть гораздо жестче, как чересполосицу: быстрого — медленного, лирического — игрового, естественного — масочного, гришковецкого — дельартевского. Если, рассказывая о том, как «умирал» от укуса клеща в пионерском лагере, можно расслабиться самому и расслабить зрителей, то в киллеро-ментовских сценах реплики должны летать с сухим стуком, как шарики в пинг-понге. Интимность, простота «гришковецких» сцен могла быть выгодно оттенена легкомысленной криминальной клоунадой. И тогда «объем» возник бы сам собой. Детская игра в войнушку обернулась бы всамделишной смертью. Девять комических масок разыграли бы судьбу потерянного поколения.

Пьесе не чуждо лирическое начало, которое проявляет себя и в ремарках, и в дискуссиях персонажей по поводу Деппа и «Матрицы». Трудно представить себе такое из уст масочных героев. Но в спектакле Егорова текст произносят отморозки в золотых цепях, и это дико режет слух. Можно, конечно, было бы еще больше усложнить структуру, и попробовать по-мейерхольдовски жонглировать маской, и без смущения произносить текст от своего лица «a parte». Но в современном театре эта техника не в ходу.

Композицию размывает и музыка в духе «ностальжи» (ее неоправданно много), и совершенно невыразительные хореографические номера (Николай Реутов). Из музыки хватило бы одной «Bella Chao», которая в зависимости от характера исполнения звучит то патетично, то печально-иронично и которую в финале как реквием своим героям исполняют сами актеры. Дебют художника (Фемистокл Атмадзас) вполне удачен. Оформление спектакля обобщенно-схематично и вместе с тем функционально. Металлическая будка на заднем плане (и сейф, и «обезьянник», и чердак) одновременно служит актерам местом переодевания. Детские «трясучки» на пружинах по ходу действия превращаются то в кресла «бумера», то в сиденья электрички, то в могильные кресты. А металлическая рамка, опускающаяся сверху, — в кладбищенскую ограду, последнее пристанище «людей древнейших профессий».

Ноябрь 2006 г.
Татьяна Джурова

студентка театроведческого факультета СПГАТИ. Печаталась в петербургских газетах, ?Петербургском театральном журнале?, в газете ?На дне?. Живет в Петербурге.

Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru