Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 47

2007

Петербургский театральный журнал

 

Хроника

Прохудились небеса

А. Курейчик. «Сбитый дождем».

Театр «Приют комедианта».

Режиссер Гарольд Стрелков (Москва)

Известно: петербургские театры нечасто обращаются к современной драматургии, а спектакли по русскоязычным пьесам вообще можно сосчитать по пальцам. Пять-десять молекул «кислорода» (спектакли «Балтийского дома», театра «Особняк»…) не спасают от вакуума, уж не говоря о том, что молекулы эти доступны далеко не всем желающим подышать воздухом современного театра.

В такой ситуации безусловно радует появление в афишах имени белорусского драматурга Андрея Курейчика, чей «Старый-престарый сеньор с огромными крыльями» поселился теперь на сцене «Приюта комедианта».



Как в тексте пьесы образный лаконичный язык притчи причудливо сочетается ссовременным разговорным стилем, так ина сцене, в характере персонажей и организации пространства одновременно присутствует иносказательное и бытовое. При этом действие течет ровно и неторопливо, лишь два раза «взрываясь» яркими светозвуковыми эффектами: при появлении Ангела и воскрешении его из «мертвых». Иэто неторопливое повествование, в котором «острая», казалось бы, ситуация (шутка ли, Ангел с неба свалился!) не порождает драматизма, а известную долю серьезности уравновешивает мягкий юмор, как-то незаметно заходит в тупик. Причем такой капитальный, что ищи, не ищи, а выхода все равно не найдешь.

В начале спектакля возникает печальный и поэтичный мир. Художник Борис Анушин драпировал сцену таким образом, что при минимуме декораций она кажется удивительно тесной. Настроение создает освещение пространства: зеленый свет — и ткани превращаются в стены сырой пещеры, поросшие мхами и лишайниками; желтый — и стены как будто высыхают, обнаруживая изысканные неровности каменной поверхности (художник по свету Александр Кибиткин). В этой сырой пещере, куда сотни лет не заглядывало солнце, под шум дождя бестолково суетится человек… в очках. Эти несуразные очки совершенно не вяжутся ни с массивной фигурой Пелайо (Александр Баргман), ни с окружающей обстановкой. Жена Пелайо Элисенда (Инга Оболдина), в отличие от мужа, строга и печальна. Держа на руках умирающего от чумы ребенка, она медленно проходит по сцене и опускается на краю ее, словно для молитвы. И вдруг откуда ни возьмись на героев сваливается «Старик с крыльями» (Владимир Татосов).

С его появлением дождь прекращается, пещера «высыхает», а плавная музыкальная тема, которая звучала на протяжении первой сцены, замолкает. Вместе с музыкой уходит и то ощущение безнадежности, которое придавало действию отвлеченно-возвышенный характер. С появлением «чуда» повествование из притчи превращается в комедию, интрига которой строится вокруг непонятного «существа». Кто это? Откуда? Что с ним делать? Элисенда, которая минуту назад казалась почти Мадонной, становится вдруг сварливой женой. Она беспрестанно «пилит» своего бесхарактерного супруга, чтобы он забил пришельца палкой, на что тот резонно возражает: «Это ж не краб — ангел все-таки …» На диковинного Старика стекается посмотреть деревенский люд. Здесь и Соседка, «которая знает все о жизни и смерти» (Галина Мочалова), и Рыбак с Лунатиком (Павел и Григорий Татаренко), и неудавшийся дровосек Отец Гонсаго (Виталий Салтыков), и несчастная горбатая Девушка (Ирина Саликова). Кто-то дает советы (один другого абсурднее), как распорядиться пришельцем, кто-то хочет с его помощью исцелиться от недуга. «Ведь это падший Ангел,- недоумевает Элисенда, — как же он исцелит» Но персонажам все равно, они готовы платить пять сентаво за то, чтобы погладить Ангела, так что Пелайо с Элисендой наживают в итоге неплохой капитальчик, уж не говоря о том, что их ребенок споявлением Старика выздоравливает.

Спектакль насыщен легким юмором, вкотором проглядывает отношение режиссера к своему творению. Вот вам, дорогие зрители, веселая сказочка, вариации на тему «а если бы…». И персонажи такие забавные: Отец Гонсаго запросто расхаживает по сцене с цветочной корзинкой на голове, Элисенда убаюкивает в качестве ребенка симпатичного пупса, а уАнгела крылья из пластиковых трубочек, эдакие капилляры, питающие его… нектаром, наверное. В этом есть элемент игры, как и втом, что после каждого акта опускается маленький, словно игрушечный, занавес. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец.

Персонажи и сами иногда становятся похожи на детей. Пелайо и Элисенда, например, собрав вырученные за Ангела монеты, наслаждаются их звоном, весело прыгая по сцене. В такие моменты вних просыпается что-то светлое, наивное, и эти метаморфозы режиссер подчеркивает музыкальной темой или при помощи света. Вот Ангел пожалел несчастную горбунью, погладил ее по спине, и часть сцены осветилась синим светом, будто в пещере появилось небо. Однако к концу спектакля эти «милые дети» предстают совершенно избалованными, инертными существами. Все вбелом, как спеленатые младенцы, они рядком полусидят на скамеечке имирно посапывают (а кто-то совсем не по-младенчески храпит). Абсолютное благоденствие. Но возникает вопрос: а дальше-то что? Ответ напрашивается сам собой: ничего, тупик.

Судя по поведению Ангела, своим «счастьем» персонажи обязаны именно ему. Оставив свои крылья висеть в сторонке, «ветеран небесного заговора» суетится на сцене. То подкинет Пелайо игрушечных кроликов, от которых тот брезгливо отмахивается, то икры добавит в тарелку (Лунатик не доволен — вчерашняя), то принесет очередное письмо Отцу Гонсаго («Опять от Папы! Ох уж этот Папа!»). Ангел растерянно вздыхает — никак не угодить ему своим подопечным. Все они недовольны, только капризничают да иногда лениво переворачиваются с боку на бок. Остается по-отечески подоткнуть каждому одеяльце — и пора давать сигнал своим, наверх, чтобы забирали туда, откуда свалился. Так изавершается спектакль: персонажи спят всвоей «люльке» под «душеспасительную музыку», в то время как игрушечный занавес медленно опускается.

«…Прохудятся небеса, разом все сойдут с ума», — эту присказку героиня Инги Оболдиной повторяет по ходу действия несколько раз, дивясь окружающему миру. Кажется, небеса уже прохудились. Может быть, от постоянных дождей, а может, оттого, что некому их починить. История Гарольда Стрелкова потому и «почти смешная» (так жанр определен в программке), что добро в ней предстает хоть и трогательным, но «каким-то дряхлым», беспомощным. Ласковый Ангел — случайный гость, по вине дождя оказавшийся вкурятнике. Что же он, такой, может исправить в мире, где все так давно пущено на самотек…

Александра ДУНАЕВА

Какой-нибудь предок мой

 был скрипач…

Ф. Достоевский. «Неточка Незванова». Вологодский областной театр кукол «Теремок». Режиссер-постановщик

Яков Мер, художник-постановщик Анастасия Кардаш



«Сюжет пьесы заимствован из произведения г-на Ф. М. Достоевского», «для глубокоуважаемой публики звучит музыка» (из текста приглашения), к участию в спектакле приглашены актеры драматических театров — дабы представить в лицах и куклах историю демонической одержимости музыкальным талантом…

По-трактирному любезный парень вкрасной рубахе, причесанный на прямой пробор (А. Диев), приглашает зрителей взал, где почти буквально воспроизведен интерьер «отдельного кабинета»: круглый стол под белоснежной скатертью- слева, раскрытый рояль — справа, дощатая стена, почти сплошь заклеенная выцветшими обрывками афиш, служит задником. Следует встреча Господина Б. (О. Емельянов) иНеточки (Н. Воробьева), одетых в привычно-театральный «XIX век». Столь же привычно «драмтеатровым» выглядит диалог, который актеры, сидящие за столом, периодически прерывают, замирая внеподвижности. Дощатый задник преображается вподобие трехэтажного вертепа, и рассказ Неточки иллюстрируется кукольным действием. А кукольные сцены, в свою очередь, прерываются «музыкальными антрактами», когда в зале появляются «настоящие» трактирные музыканты. Юная круглощекая скрипачка, одетая мальчиком (А.Иванова), и рыжекудрая пианистка в лиловом (Л. Васильева) простодушно-темпераментно исполняют какой-нибудь популярный романсовый мотив (вероятно, олицетворяя «светлую сторону музыки»).

В результате выясняется, что из повести Достоевского «заимствовано» немного, создателям спектакля «Неточка Незванова» интересна не столько сама Неточка, сколько ее отчим, скрипач Ефимов, который, по сути, и становится центром повествования. То, что у Достоевского остается недосказанным, в спектакле — конкретизировано и трактуется совершенно однозначно: Ефимов мучим совершенным преступлением (в первоисточнике — прежде всего стихийным талантом, воплотить который в музыке он не способен). Эклектичная инсценировка Михаила Бартенева (по мотивам которой создан спектакль) не оставляет сомнений: отчим Неточки — убийца, и именно убийство довлеет над потенциальной гениальностью.

Написать-то, собственно, хочется о двух эпизодах этой постановки, по-настоящему приковывающей внимание и оживающей лишь на считаные минуты… И вцентре каждого из этих эпизодов оказывается Ефимов-кукла (В. Даценко), подтверждая восприятие этого персонажа как главного в спектакле. В первый раз это происходит, когда Господин Б., изливающий свою тоску по недостижимой гениальности в пространном монологе, внезапно обращается к Ефимову — и тот отвечает своему старому другу-врагу-сопернику. Отвечает не только словом, но и выразительным движением куклы, ее «взглядом», жестом… И диалог возникает- правда, совсем ненадолго — и захватывает зрителя!

Во второй раз очаровывает и увлекает эпизод, повествующий о порыве вдохновения, посетившем несчастного музыканта. Ефимов с «проклятой скрипкой» в руках под величественную мелодию парит в центре черного кабинета, а обыденный мир вокруг него буквально «рассыпается»: кукольные табуретки, комод и даже кровать, на которой лежит умирающая Неточкина матушка, «всплыв», исчезают в темноте, довольно прямолинейно, но эффектно символизируя вожделенное освобождение от бытовых оков. Аналогичный по семантике эпизод, когда Ефимов «парит среди Юпитеров и Сатурнов» в верхнем этаже «вертепа», почему-то выглядит наивно-«самодельным» и совсем не впечатляет.

Большеголовые печальноглазые планшетные куклы в руках талантливых вологодских кукловодов неоспоримо «переигрывают» живых актеров, «прикрывают» драматургические и постановочные «прорехи» и штампы. Так «…улица, фонарь», замерзшая дворняжка (Н. Савенкова), канонически-кукольно поскуливающая, — донельзя «замыленные» в разнообразных «петербургских сюжетах» элементы спектакля — одушевляются и выглядят почти трогательно, благодаря присутствию забавно семенящей куклы-Неточки (М. Ефремова).

Любопытные попытки переосмыслить сюжет Достоевского, используя приемы театра кукол, в спектакле явно присутствуют. Повзрослевшей Неточке далекое детство представляется кукольным балаганчиком, где убиенный итальянец (А. Палкин) чертиком выскакивает из парящего в воздухе скрипичного футляра; несчастная жена спивающегося музыканта (И. Кармашова) предстает «в трех куклах» (воплощенная надоевшая заботливость); забавный шарманщик проезжает пару раз перед дощатой стеной «вертепа»; зимний Петербург, напоминающий фантастическую ледяную скульптуру, появляется в маленьком нижнем окошечке (в финале, когда все окна иокошки дощатой стены раскрываются настежь, за ними обнаруживается все тот же ледяной город — объемная светящаяся декорация выше человеческого роста). Очевидно, что упомянутые элементы спектакля призваны визуально заинтриговать зрителя, но в четкую драматургическую и сценическую конструкцию, увы, не складываются, а посему выглядят скорее лишними, чем эффектными. И уж совсем не хочется писать про хлипкие «красные занавеси» и топорно стилизованные под детский рисунок картонные силуэты «дам и кавалеров»…

В инсценировке (как и в спектакле) прослеживается очевидное желание представить Неточку Незванову творческой наследницей несостоявшегося гениального скрипача, но реализуется это желание весьма спорно и не совсем внятно. В финале вокруг страдалицы-Неточки, с патетическими слезами провозглашающей: «Я сыграю эту роль!», собираются все кукольные персонажи, и «читается» это вроде бы так: стала девочка актрисой театра кукол…

В первоисточнике финал открытый — вспектакле попытались поставить свою, кукольную, точку

Софья Ракитская

Владимир Александрович Галицкий. Сто лет со дня рождения

Он родился в Одессе. На пыльных и жарких улочках этого города прошли его детство и юность, здесь благодаря профессии родителей (отец — суфлер, мать — актриса) случилась первая встреча с театром, которая переросла в любовь длиною в жизнь. Одесса глазами мальчишки и взрослого человека осталась на страницах его книги «Одесские были». В ней — своеобразие южной жизни тех времен, театральные события. Каждая рассказанная история - личная.

10 февраля 2007 года исполнилось 100 лет со дня рождения замечательного режиссера, педагога, писателя, заслуженного деятеля искусств России, лауреата Государственной премии СССР Владимира Александровича Галицкого. В этот день впетербургском Доме Актера собрались те, кто знал его лично, и те, кто только слышал об этом человеке от других. Пришли, чтобы почтить память того, кого называли «режиссером без интриг». Редкое качество, но Владимир Александрович им обладал. Он умел находить общий язык со всеми, потому что был искренне занят театром, не отвлекался на то, что не имеет прямого отношения к искусству.



Это свойство его характера вспоминали все пришедшие на вечер памяти. Среди них были друзья, коллеги и ученики Галицкого, его жена Тамара Владиславовна и дочь Тамара Владимировна, его внуки идаже правнуки, специально приехавшие из Германии.

Вообще, география в жизни Владимира Александровича играла большую роль. Он работал во многих провинциальных городах и своей последней книге дал красноречивое название «Записки периферийного главрежа». Вот и на столетний юбилей пришли телеграммы и письма изо всех уголков России и даже зарубежья.

Одно из таких писем — от Александра Галина: «На моей памяти отмечались столетние юбилеи городов, театров, университетов, научных открытий, войн, но впервые у вековой юбилейной черты оказался близкий человек, а не событие. Можно сказать, что сто лет — ?монументальный» юбилей. Но Владимир Александрович Галицкий всегда был монументален. Вспомните, как он шел по Марсовому полю к институту. Его большая фигура двигалась неторопливо — деревья в Летнем саду почтительно замирали, движение на улицах замедлялось. Он выходил на набережную и,скользнув взглядом по Петропавловской крепости, открывал тяжелую дверь бывшего австрийского посольства — и вэтот момент фойе, до того казавшееся просторным, сразу становилось маленьким, а старинная парадная лестница начинала сужаться у тебя на глазах. Однако наша аудитория, когда Галицкий триумфально появлялся в ней, наоборот, становилась безграничной, потому что с его помощью она превращалась в настоящее театральное пространство, которое, как известно, не имеет границ. Наши занятия, репетиции, спектакли — едва ли не самое лучшее время жизни для многих из нас. Из своих ста лет он отдал нам не четыре года — гораздо больше. Его Одесса, Днепропетровск, Кишинев + его театры, спектакли, скитания по России — вся его судьба работала на нас. Его любовь к Тамаре Владиславовне освящала и нас. Нам совсем не обязательно смотреть на его фотографии или постоянно вызывать в памяти его образ. Галицкого невозможно не помнить. И после своего столетия он не перестанет для нас трудиться. Кому-то он еще не раз поможет в ремесле, кому-то будет нужен, чтобы принять жизненное решение + совершить поступок. Кто знает, на сколько нас хватит! Живите все долго, счастливо. А он будет всегда жить с нами и в нас".

Ученики его последнего курса принесли на юбилейный вечер две карты мира: на одной отмечены ярко-красными точками места работы и жизни Владимира Александровича, их много, но они концентрируются исключительно в пределах России. Развернули вторую карту. На ней — красные стрелы, вылетающие из России во все стороны света. Так образно ученики Галицкого рассказали о воспитанниках Владимира Александровича, которые живут иработают в Европе, Азии, Израиле, Канаде, Японии…

Этот курс стал последней любовью Владимира Александровича. А последняя — она такая же сильная, как первая. Тамара Владиславовна вспоминала, как Галицкий переживал за каждого своего «питомца». У кого-то личная жизнь не заладилась, у кого-то проблемы с алкоголем… Мало ли что бывает в жизни! Круглый обеденный стол в доме учителя становился столом переговоров. Для каждого он находил время.

У Владимира Александровича было отличное чувство юмора — тонкое, философское. Он был равнодушен к наградам: «Что такое звание? Звание — это груша, которая должна созреть и сама упасть тебе в руки!». Его мог обрадовать хороший анекдот или смешная история. И каждую историю ему хотелось оживить на сцене. Он смотрел на мир с точки зрения театра.

Было место в его жизни и чуду. Иначе ине скажешь о встрече с пропавшей старшей сестрой, произошедшей после 50 лет разлуки. Ее считали погибшей, но помогла случайность, и семья воссоединилась.

Последнее слово на вечере взял внук Владимира Александровича Саша, блестящий пианист, музыкант. Он рассказал, что «дедушка» (именно так, по-домашнему) любил все новое. «Диссертация должна что-то открывать! Помни об этом!». Саша писал диссертацию о джазе. Джаз дедушка не любил: «Это невозможно сравнить с романсами Чайковского!» «Пришлось объяснять, что джаз — это самое что ни на есть новое! Дело было решено, одобрение получено»,- с улыбкой вспоминал внук.

В этот вечер он сел за рояль, притронулся к клавишам — и в честь любимого дедушки, любимого педагога и доброго человека зазвучала нежная мелодия «Summer time»…

Катерина Павлюченко

«Дорогая Елена Сергеевна»

и ее поклонники

Международный «Фестиваль одной пьесы». Молодежный театр на Фонтанке



Счастливая мысль организовать этот фестиваль пришла кому-то из сподвижников Семена Спивака после успешных гастролей труппы из Испании, показавшей свой вариант «Дорогой Елены Сергеевны». Знаменитая пьеса Людмилы Разумовской идет по всему миру: в Европе, Азии и Америке. Меньше всего пьесой интересуются в России, хотя сегодня она пришлась бы ко двору. Любопытен проект и с профессиональной точки зрения. С 24 по 27 января на сцене Молодежного театра были показаны четыре версии «Елены Сергеевны» — из Южной Кореи, Франции, Испании и гостеприимных хозяев.

Могу свидетельствовать: спектакли публике понравились. Все до одного, и не только из толерантности. С этой пьесой важно обращаться с осторожностью. Сначала она камуфлируется под молодежную комедию, потом бьет наотмашь. Трактующие понятия добра и зла произведения не бывают простыми. «Зло… являясь порождением человеческого греха, никуда не исчезает вмире (не будем строить иллюзий!), но становится все более тонким, изощренным и губительным», — предупреждает Людмила Разумовская, проницательно разглядевшая универсальность «школьной проблематики» еще четверть века назад.

Пьеса легко вписывается в камерный формат. Но, как закономерно ожидать от сочинений такого рода, у нее богатейший спектр мотивировок и неожиданных психологических ходов, четкий ритм, подчиняющий себе все, и возрастающее напряжение сюжета. Подросткам, пришедшим поздравить учительницу с днем рождения, на самом деле нужен ключ от сейфа, где лежат их выпускные работы по математике. Листочки с нерешенными задачами можно подменить, добыв себе нужную оценку, ас ней — беспрепятственный путь в светлое будущее. Аргументация, как минимум, неоднозначная, не правда ли? Риторикой тут ничего не докажешь. Конфликт обостряется, когда ученики преступают границы, которые нельзя отменить ни при каких обстоятельствах. Суверенность личности Елены Сергеевны показалась им никчемным анахронизмом, старомодной ветошкой (так — в первых трех показанных спектаклях). Самой же учительнице, подвижнически держащейся нравственных правил, ничего не остается, как примерить облик героини современного мифа или умереть, что в принципе одно и то же. Сила сопротивления слегка приподнимает Елену Сергеевну, делает ее символом трагического непонимания.

В спектаклях зарубежных гостей много искреннего чувства и пиетета к пьесе. Кого-то из режиссеров взволновали глобальные проблемы, кто-то сопоставил агрессивность подростков из пьесы с тем, что творится рядом. Французы обеспокоены немотивированным экстремизмом молодежи в предместьях Парижа. Испанцы рассказали, что их соотечественники обижаются на актеров, прочитывая в пьесе нелицеприятную критику современного общества. Мы увидели постановки во многом несхожие, объединяла их реалистическая манера игры.

Южнокорейский спектакль поразил точным попаданием в атмосферу времени. Перед нами были школьники последней трети прошлого века, может быть впервые попытавшиеся применить свое знание жизни на практике. Режиссер спектакля Цой Бом Сун учился в Москве у Марка Захарова, иего цепкая профессиональная память помогла оживить страницы пьесы сбольшой достоверностью. Дети в спектакле были довольно отвязными, что забавно сочеталось с проблесками восточной церемонности. Но конфликт вырисовывался пугающий, еще и потому, что в этом спектакле был яркий, пластически раскованный персонаж по имени Володя (Цой Вон Сок). Благополучный, «упакованный» старшеклассник, «бескорыстно» взявший на себя миссию идеолога закручиваемой интриги. Надо сказать, Володя во всех трактовках выдвигался на первый план, что симптоматично для сегодняшнего дня.

Французские «школьники» явились на сцену в единообразной форме бледно-зеленых оттенков. Мы от подобного давления на психику, к счастью, успели отвыкнуть. Французы (режиссер Паулин Мандру) были темпераментны, но главное их достоинство — емкое, со вкусом произнесенное слово. Оно и определяло упругий ритм представления. Во время ночного обыска в квартире Елены Сергеевны происходил тот самый перелом действия, которого тщетно ожидали в других постановках.

Наиболее психологически точный спектакль показала испанская театральная компания «Перестройка- а-так» под руководством Бориса Ротенштейна. Пространство спектакля не ограничивалось кубом, в который он помещен, каждый персонаж приносил на сцену свою предысторию. Володя в этом спектакле (Алекс Ренджел Мекка) был далеко не уверен в себе. Вначале он действовал с оглядкой на Лялю, которой симпатизировал еще в 9 классе. Не добившись успеха на этом поприще, шел напролом, с упорством демонстрируя свое интеллектуальное превосходство. Прекрасная актриса Мерсе Манагерро сыграла Елену Сергеевну, в которой живет дух юной Антигоны. Эта школьная учительница не растеряла умения твердо говорить «нет».

Украшением фестиваля и подарком для зрителей и давних поклонников этого театра стала «Дорогая Елена Сергеевна» Молодежного. Прославленный спектакль Семена Спивака ждали с понятным волнением. У самого режиссера тоже были основания для переживаний: актеров, когда-то сыгравших в этом спектакле, но давно вставших на крыло и улетевших из театра, трудно собрать под одной крышей. Но три-четыре ночные репетиции возродили «Дорогую Елену Сергеевну» из небытия. Бесконечно жаль, что только на один вечер.

Елена Сергеевна — Наталья Леонова была настоящей, живой учительницей, которая каждый день входит к великовозрастным оболтусам в класс и просто по условиям профессии обязана владеть ситуацией. Она талантливее и опытнее этих щенков, которые, организовав нечто вроде выездного занятия, пришли к ней в дом учить уму-разуму и жесткому отношению к жизни. Учительница не выглядела лишь стойкой жертвой чужой игры, драматическое взаимодействие со школьниками возникало в прямых диалогах и в зонах молчания. Выверенная до секунды режиссерская партитура, с непременными музыкальными моментами и паузами, оставляла впечатление целостного сценического текста, при «чтении» которого очень часто бывало хорошо, тепло и весело, а потом становилось по-настоящему страшно. Актеры, в достаточно зрелом возрасте игравшие школьников: Екатерина Дронова, Сергей Кошонин, Анатолий Петров, Антон Бычков (Сиверс), — существовали настолько органично, что о прочем и не думалось.

И еще один урок преподнесла пьеса. Фестивальные показы подтолкнули кмысли, что подростки были подлинными учениками своей учительницы. «Шестидесятница» Елена Сергеевна, успевшая глотнуть свободы в первую «оттепель», поверила видеалы безоглядно и самоотверженно. Она, сама того не желая, привила школьникам представления, согласно которым оценка по математике простая формальность и не должна препятствовать развитию личности. Но жизнь груба и искажает идеальные постулаты, а негодные средства, как всегда, дискредитируют благую цель. В конце пьесы антагонисты, Елена Сергеевна и Володя, добиваются успеха, но победителями не становятся. Оба приходят к долгожданному, сумасшедшими усилиями достигнутому результату, но он вовсе не тот, к которому они изначально стремились. Обычно так бывает в хорошей драматургии. На «круглом столе» «Дорогую Елену Сергеевну» заслуженно называли классикой ХХ века.

Марина Берлина

Предыдущий материал | Оглавление номера |
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru