Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 49

2007

Петербургский театральный журнал

 

Памяти Виктора Гвоздицкого

Виктор Гвоздицкий, родившийся в маленьком городке Кропоткин Краснодарского края, учившийся в Ярославле, дебютировавший в легендарном Рижском ТЮЗе, игравший на прославленных подмостках МХАТа, в театре им. Пушкина, в «Эрмитаже», скончавшийся 21 мая в Москве на пятьдесят пятом году жизни, был очень петербургским артистом. Не только потому, что в середине 1970-х перебрался из Риги в Ленинград и десять лет работал в театре Комедии, потом — в БДТ. И не только потому, что в последние годы был актером Александринки, куда его пригласил Валерий Фокин. И даже не только потому, что петербургские темы не раз возникали в его творчестве: например, он был превосходным сценическим интерпретатором Достоевского (у Гинкаса сыграл Парадоксалиста и Порфирия Петровича, у Левитина — «Скверный анекдот», последняя роль у Фокина — «Двойник»). Гвоздицкий был петербургским актером по стилю - это, наверное, основное понятие, определяющее его невероятную, неповторимую индивидуальность. Такого стиля уже и не существует: сам Гвоздицкий ощущал свое театральное время лишь бледной тенью великих эпох, тосковал по исчезающему «воздуху театра», творил с вечной жаждой совершенства и грустью о невозможности его достичь… Теперь, без Гвоздицкого, этого загадочного и прекрасного «воздуха театра» стало еще меньше.

Блистательная техника, виртуозное формальное совершенство, ювелирное мастерство выделки ролей, грация акробата… Лицедей? Фокусник? Эксцентрик? Комедиант?. Да, конечно. Но не только! Гвоздицкого-актера любил Олег Ефремов, режиссер психологического театра. Именно у Ефремова Гвоздицкий пронзительно сыграл Тузенбаха, а в последнем спектакле мастера — щемяще странного, грустного, одинокого поэта Сирано де Бержерака. Одиночество, «неуслышанность» — одна из тем позднего Ефремова, которую идеально воплощал Гвоздицкий. И оба они, интеллигенты и художники, болели, мучились из-за катастрофического опрощения жизни и театра, разрушения сложного здания Культуры.

Человек-театр, «единственный актер», актер-маг, актер-легенда… Гвоздицкий при жизни был удостоен самых высших похвал. Но он, как мало кто, кожей чувствовал трагическую мимолетность славы, да и вообще жизни в театре: «Еще мгновение — и исчезнет» (так называлась одна его статья).

…Исчезло театральное чудо — Виктор Гвоздицкий.

Евгения Тропп


Видно Богу так угодно,
Чтобы в рабстве и в плену
Я остался стойким принцем.
П. Кальдерон


В своем первом литературном опыте, названном «Читатель своей жизни», Виктор Гвоздицкий рисует нам портрет городка, где прошли его детство, юность, откуда он четырнадцатилетним подростком уехал учиться на актера: захолустный, провинциальный, «с пыльными солнечными улочками, двумя кинотеатрами с традиционными названиями Мир» и  Россия«, с мутной и быстрой Кубанью». Ни о каком театре даже речи быть не могло. Если не считать заезжие труппы, мелькавшие летней порой и торопливо дающие свои представления сегодня тут, а завтра там… Так вот, почти что полвека тому назад в этом тихом, «нетронутом» высоким театральным искусством городке Кропоткине будущий артист-легенда, а в те далекие времена ученик школы № 47 имени Н. К. Крупской намечтал себе свой театр, свое царство Мельпомены, свое, ни с чем не сравнимое счастье — жить и умереть на сцене. Первая прочитанная книга «75 лет на сцене» А. А. Яблочкиной ввела в мир классического театра… Первая наставница, приобщившая к театральному ремеслу, Тамара Васильевна Вострикова, строила с детворой не драмкружок, а детский театр… В Ярославль, в первый русский театр поехал за театральной грамотой будущий стойкий принц русской сцены.

У В. В. Гвоздицкого были хорошие учителя, ему везло на режиссеров, авторов, коллег по профессии, у всех он учился, постигал секреты мастерства, замечательно усваивал законы и традиции сцены. Однако самым главным воспитателем своего редкостного таланта был он сам.

«Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд».
Никогда ничто не могло отвлечь его от служения сцене — ни мощь гонораров, ни реклама, ни бездумный кинематограф или телевизионный мрак. Он сторонился шумных сборищ и исчезал сразу же после окончания спектакля.

Виктор Васильевич любил цитировать «Чайку». Цитатой из «Чайки» начинается панегирик Художественному театру, завершающий его уникальную книгу с символическим названием «Последние».

Нынешней весной он очень обрадовался, что будет репетировать Дорна. Говорил репликами из его роли: «Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше» или «Я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом». Чудесное совпадение увидел в словах Дорна: «Мне 55 лет, уже поздно менять свою жизнь».
 — Когда мы будем играть премьеру, — говорил Виктор Васильевич, — мне как раз исполнится 55 лет. Да, поздно. Поздно менять свою жизнь. Тем более ради сомнительных опытов.

Об этом в его новой книге с беспощадной искренностью: «Борьба кончилась. Победили — они. Наши ушли. Пришли другие».

Тем не менее Виктор Гвоздицкий — не мизантроп.

Другая великая тень витала над ним, когда он репетировал Апостола Павла, отказывался от работы ради денег, уходил из МХТ, по зову Фокина покидал Москву… Ощущение высоты и чувство долга в монологе стойкого принца Фернандо — и навсегда оставшегося в театре XX века актера Виктора Гвоздицкого: «…когда кончается?Двойник», плунжер вместе со мной уходит вниз, в трюм, я исчезаю, проваливаюсь - и тут случается чудо, какое-то мистическое совпадение. Ведь В. Фокин требует смотреть вниз, чтоб не разбиться, а я случайно поднимаю глаза вверх, в наполовину освещенный зал, и вижу там пять золотых ярусов, и не могу от них оторваться, и уплываю от них вниз, медленно ухожу в темноту, и каждый раз охватывает предчувствие могучего театрального финала; и так горят эти пять красных с золотом, и люстры в вышине, и я исчезаю, и хочется кричать, что сегодня этого нету, что этот театр затаптывают, что театр останется все равно вот этот… и хочется сказать то, чего нет в роли, что не написано, что если бы вот так умереть…"

Николай Шейко


Говорить о Викторе Гвоздицком как об актере мне трудно: гораздо лучше меня скажут театроведы. Я знал его как человека — прекрасного, мудрого и доброго, деятельного и бесконечно талантливого. Самое главное в нем было — стремление «копать» глубоко, идти до конца, не бояться драматизма, остроты, боли, не бояться трагедии.

Начну с небольшой предыстории. Несколько лет назад я был приглашен в Большой театр делать оперу Глинки «Руслан и Людмила». В результате спектакль не состоялся, хотя макет был мною придуман, сделан и даже принят. Мне было очень жалко оставлять эту работу, и все, кто видел макет, тоже поддерживали идею продолжения. Я стал размышлять и решил, что нужно, прежде всего, изменить оперный ход на музыкально-драматический и написать новый литературный вариант. В опере ведь и пушкинского текста не так много, да и в целом эта опера, как мне кажется, далека от Пушкина — такого, каким я его себе представляю. Молодой Пушкин — это и хулиган, во всяком случае, живой человек — целый букет цветов, очень разных цветов! И тогда я не мог не подумать о Гвоздицком.

Для меня Витя стал Пушкиным еще в те времена, когда он с Камой Гинкасом сделал великолепный моноспектакль о Пушкине. Я тогда просто влюбился в этого актера, которого знал и раньше, но именно с этого момента мое отношение к нему изменилось. Я как будто заново его узнал!. Знакомство наше состоялось в начале семидесятых годов в Рижском ТЮЗе. Мне тогда понравилось, как быстро он вошел в наш коллектив — в латышский и в русский. Это был очень обаятельный молодой человек с явно интересным будущим. Он бывал у нас дома, вся моя семья с удовольствием с ним общалась, потому что Витя всегда был увлекательным собеседником, «заводным», веселым. Я знал и его семью — он бесконечно любил своих родных, маму и сестру. Его очень на многое хватало — и на профессию, и на общение. В Риге он проработал всего два или три сезона, но впоследствии написал несколько интересных статей о ТЮЗе. Уже уехав в Ленинград в театр Комедии, он остался верен своему первому театру. И его там любили: если Витя приезжал, это был праздник.

И вот я рассказал Вите о моей затее — о музыкально-драматическом спектакле на тему пушкинской поэмы. И он обрадовался, загорелся! Мы начали работать… Рассказывать об этой работе сложно, тем более что не режиссер и не драматург начали это дело, а художник и актер. Мы увлеклись и, как мальчишки (несмотря на мой солидный возраст и на Витины пятьдесят лет), придумывали игру. Это ведь похоже на сумасшествие, когда фантазируешь о будущем спектакле! Но почему же не резвиться и не быть сумасшедшим?. А Витя — он же, как я уже сказал, заводной, я — идею, а он — пять идей выдавал. Витя должен был быть автором — Пушкиным, и все события давались бы через него. Нам виделся первый акт (свадьба Руслана и Людмилы) сплошь в огнях, чтобы весь свет, который есть в Александринке, зажигался и на сцене, и в зале. Потом мы придумали, что в антракте (а может, играли бы в два вечера?.) Пушкин водит персонажей и зрителей по Фонтанке, здесь ведь множество красивых интересных зданий. Вот, например, театр Ю. Александрова — там очень необычное фойе, сказочное. И я подумал — а почему нет, прийти в такой театр и там сыграть целый акт спектакля! Наверное, это бред, но всякий бред в театре можно, в конце концов, привести к истине… Так мы встречались, работали, сочиняли. Когда последний раз мы говорили с ним по телефону, он сказал, что едет в Москву, через два дня вернется — надолго. Но не приехал никогда.

Для меня это было как страшный удар молнии. Я и сейчас никак не могу прийти в себя. Все упало, обвалилось, руки опустились. Никого, кроме Гвоздицкого, я не видел в этом спектакле. Но дело в том, что, еще когда был жив Витя, я познакомился с режиссером Андреем Могучим, рассказал ему об этой работе. Он видел макет, моих деревянных человечков, ему затея понравилась, но он отложил разговор, потому что у него впереди было несколько работ. Могучий как режиссер мне очень нравится, с ним было бы очень интересно работать. И теперь у меня появилась такая мысль: если Андрей согласится, может быть, сделать этот спектакль как памятник замечательному артисту Виктору Гвоздицкому?.

Март Китаев


Мне его просто не хватает. Я даже не ожидал, что так откровенно его будет не хватать… Общение с ним было для меня очень важным: не хватает его беспокойства, его «энергии заблуждения», которая заставляла думать, подталкивала. То, что одной ногой он стоял в прошлом (то есть знал и любил театральное прошлое, ему нравился старинный театр), давало нам почву для столкновений, мы ругались, Витя к каким-то вещам относился жестко… Другого такого человека у меня сегодня нет. Я давно уже не вычеркиваю из записной книжки фамилии умерших людей, но на его телефон все время наталкиваюсь и наталкиваюсь… И все время ожидание: а вдруг он лежит в больнице?.

Он был редкий тип артиста, с ним можно было невероятно интересно разговаривать по роли, его культурное ассоциативное поле было огромно, в работе над Гоголем и Достоевским он был не просто сопартнером, а человеком, который мог очень многое дать. В этой исследовательской экспедиции вытаскивал какие-то вещи, которых я не знал. Вите не мешало чтение вокруг роли, которое так мешает многим актерам, запутывает их — и лучше они по-дет ски пройдут путь к роли. Витя был из тех редких артистов, которые читают, в Достоевском он мог пройтись по всему творчеству писателя, мог опереться и на опыт работы с Камой над «Подпольем», и на «Скверный анекдот» с Левитиным, был очень гибок и хорошо образован.

Мы очень интересно репетировали Подколесина в «Женитьбе». Тема одиночества была ему близка: он был человек особый, закрытый, носящий разные маски, но внутренне очень нежный и ранимый. Невостребованная нежность, потребность любить и страх этого — все было в том Подколесине, который должен был появиться… В репетициях Витя начал «признаваться», открывать себя личного. Ведь он был очень техничный артист, четко держал форму и мог в рамках этой формы держать рисунок, исполнять роль технически ровно (иногда это ему даже мешало). Исповедальность не была ему свойственна, ему нужно было прикрыться какой-то краской, острой характерностью, а в последних репетициях он шел в сторону открытия своего личного.

Смерть не обсуждается, она априори дана нам. Но по своему масштабу он был на пороге каких-то новых, других ролей.

Он очень вписался в Александринку, был здесь принят, вошел в эту сцену, ему нравилось здесь. Мог сыграть еще много.

Я не вижу похожего на него артиста — интеллектуального, острого… Жалко, что не сыграл Дорна… Но так судил Господь. Тем более, смерть его была неожиданной — все врачи говорили про улучшение. И потом просто плакали. Болезнь крови была у него давно, но говорили, что кризис преодолен, все идет хорошо… и оторвался тромб. Который, между прочим, они ловили двумя ловушками, так что понять что-либо тут трудно.

Витя был из тех людей, без которых серьезное театральное сообщество не может существовать, — несуетный, нетусовочный, не болтающийся по всяким Домам актера, беспрерывным чаепитиям с пирогами, которые до старости многие так и считают театром и театральной жизнью. Его невозможно представить на телеэкране, где наперегонки шутят артисты. Он был разный: и смешной, и нескладный, и возбужденный, но всегда преданный делу и никогда дела не предававший. Потому что внутренне, не декларативно ощущал свою миссию.

Валерий Фокин


Когда-то мы беседовали о Китаеве, и Виктор Гвоздицкий, всегда с восторгом говоривший об умениях старших, о секретах мастеров, рассказал, как в одном из писем, обсуждая с ним будущий костюм, Китаев спросил: «Вам лучше кружево или бязь?»

Сам Виктор Васильевич, Витя всегда знал, из какого материала — кружева, бязи или сукна — строит он роль, подобно тому, как «строили», а не шили старые портные костюмы — фраки и сюртуки. Ему был дан талант не только сценической кройки и шитья, но точной выделки, он знал толк в тщательной мелкой сценической работе, оттачивании деталей, жестов, поз, при этом точно отличая Чехова от Достоевского, а Ростана от Олеши. Он жил в пространстве культуры, равно преклоняясь перед виртуозами императорских сцен и провинциальными корифеями.

Мы не знались близко (специально употребляю такой устаревший и даже манерный оборот, но это тоже — о нем, он такое любил). Но общались, а однажды совпали на полсезона в грибном Щелыково. Там всё у всех — вверх тормашками, в номерах бедлам, корзины, кастрюли, котомки, невиданные собачонки, бутылки, книжки, сапоги болотные, грибы сушеные, журналы художественные… В номере у Виктора Васильевича была неземная чистота, порядок, тщательно, прямо-таки по-солдатски заправленная кровать и аккуратно положенная книга, хотя в лес он тоже ходил, но казалось, что и в лес — во фраке и концертных брюках с шелковыми лампасами. По-другому его трудно представить.

Кажется, это было лето после премьеры «Аркадии» Тома Стоппарда в БДТ, и поскольку Щелыково — та же Аркадия с мычанием коров и Джойсом, кинутым на скамейке, то, бродя по вечерним щелыковским аллеям, мы вели себя точно как герои «Аркадии», которой оба были увлечены. Вот тут-то и шли неспешные беседы о том, как поднимала и опускала ресницы Ермолова (сколько мемуаров прочел Гвоздицкий! Там и была его школа «работы актера над собой», он хотел знать точные рецепты того, как раньше «вишню сушили и мариновали»), о падении культуры, развале трупп, театров-Домов…

Он никогда не уходил из театра просто так (хотя умел ссориться, обижаться), а — по художественным соображениям. Потому что исчерпалось нечто, что держало его в этом театре. Соображения, впрочем, были и этические тоже, негодяйства он помнил. Достаточно недавно рассказывал, как встретился на одном из московских «паркетных» мероприятий со знаменитым режиссером, «канонизированным» в московских кругах. Гвоздицкий-то его за святого не держал и всю жизнь помнил, как в молодости их таскали «тройками» в обком КПСС «топить» главного режиссера театра, где Гвоздицкий служил, и «сажать на царство» того, с кем встретился он на банкете. Подойдя к режиссеру своей юности, он сказал: «А ведь правда, нам есть что вспомнить?» Тот, решив, что Витя пьян, испуганно сказал трезвому Гвоздицкому: «Если хотите поговорить, приходите утром ко мне домой». Ничтоже сумняшеся Витя пришел. Разговор не состоялся: режиссер сказался больным (и это было похоже на правду), но Гвоздицкому было довольно: он увидел испуг человека, открывшего ему дверь.

Так что помнил. И плохое. И — хорошее. О хорошем писал, публиковал, за его благодарные эссе о своих партнерах боролись журналы, и я горда, что кое-что появлялось и в «Петербургском театральном журнале».

Его приход в Александринку в последние годы был неслучаен, сюжетен. Это было возвращение на ту площадь, где он прожил счастливые творческие годы в театре Комедии, но на другую ее сторону. Это было соединение традиций, которые он так хранил, - и желание новаторства, нашептанного Олешей, обэриутами, Арто…

Кажется, ему должны были покровительствовать на этой сцене сразу несколько теней: Дюр, Каратыгин, Мартынов, Юрьев и Певцов, потому что Гвоздицкий соединял сделанность и неврастеничность, любил сценическую торжественность, жест, прыжок — и асимметричную неловкость, полет — и скукоженную пластику «носами внутрь», патетику и эксцентризм.

Он был верен нескольким своим друзьям, точно знаю, что с самой Риги — Марту Фроловичу Китаеву и Николаю Михайловичу Шейко. Наверное, и другим, но о тех не скажу: мы не знались с ним близко…

Человека он отличал по тому, как тот надписывает конверт: «Виктору Васильевичу Гвоздицкому» или «Гвоздицкому В. В.». Был невероятно пунктуален, и если конверт, даже красиво надписанный, не обнаруживался в назначенное время в означенном месте — страдал, возмущался, выговаривал. И был прав. Надо писать «Виктору Васильевичу» и вовремя доставлять депешу.

Одной из лучших ролей его жизни был Том в «Стеклянном зверинце» Генриетты Яновской (МДТ). Это был превосходный спектакль и уникальная роль о параллельной жизни художника сразу в двух временах, о муках их соединения. Это была его, Гвоздицкого, тема…

…В гробу он лежал непохожий на себя, обросший, с бородой. А наверху парил его двойник — фотография из «Арто и его двойника», на которой он то ли лежал, то ли стоял, но точно находился в какой-то диагональной асимметрии — между сценой и колосниками, занавесом и залом, землей и небом…

Марина Дмитревская
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru