Rambler's Top100
Петербургский театральный журнал

№ 50

2007

Петербургский театральный журнал

 

15 лет - немалый срок...

Юрий Шварцкопф

C начала 1990-х годов жизнь театров принципиально изменилась. В советское время, когда существовал гнет идеологический, цензурный, театры четко знали свое финансирование, знали, что разрешено ставить, даже знали, как разрешено ставить. И в этот период количество замечательных спектаклей было достаточно большим. Работали выдающиеся мастера. Потом театрам сказали: ставьте что хотите, как хотите и живите в рынке. Вот мы и начали с 1990-х жить в рынке. И что в результате? Полезла серость, пошлость, вседозволенность. Каждый театр решает, идти или не идти на поводу у зрителя. Каждый свободу понимает по-своему, и мы видим то, что видим. Практически не стало творческих лидеров, которые бы занимались театром. Вот в нашем городе, я считаю, театром занимался В. Пази, занимается Л. Додин, занимается С. Спивак. Именно театром, в том смысле, в каком мы всегда хвалились перед Западом, — репертуарным. Тем, который не может позволить себе Запад при огромных финансах. Но я всегда напоминаю, что тот же Гамбург на 100 % финансирует всего три театра, тогда как наш бедный несчастный Комитет по культуре финансирует 20 с лишним театров. Мы лоскутное одеяло делим на всех…

На мой взгляд, за эти годы общая культура населения страны просто в разы упала. Нарушился процесс воспитания — пусть насильственного, но приобщения к культуре, которое начиналось с детского сада. Школа, дома пионеров, дворцы пионеров - была какая-то система, жесткая, заставляющая система, но она была. Мы ругались в свое время, когда артисты выступали в цехах, на заводах, на фермах и так далее. Но в этом что-то было, потому что, к сожалению, как ходила узкая прослойка интеллигенции в театр, так она же и ходит. Студенчество плюс очень узкая прослойка… Но именно эта прослойка в большой степени на себе ощутила момент вхождения в рынок. Если раньше можно было в театр пойти, заплатив очень небольшую сумму, то теперь эта сумма часто такая же, как на Западе, а зарплата… Интеллигенция практически не может себе позволить ходить в театр.

Изменило жизнь театра разрушение берлинской стены - железного занавеса. Мы стали видеть, что происходит на Западе. Мы считали всегда, что у нас все лучшее. Лучший театр, лучшие оркестры и так далее. Когда железный занавес рухнул, мы увидели, что и там есть совершенно фантастические вещи. Артисты там, может, тоже не очень довольны своим финансовым положением, но оно позволяет иметь нормальную контрактную систему, мигрировать из театра в театр. Представить, что у нас из Петербурга кто-то поедет на год работать в Свердловск, Воронеж или в Житомир, практически невозможно. Артисты выпускаются из вузов, оседают здесь, пирог все меньше…

Раньше артисты не могли и подумать о том, чтобы кино или телевидение у них были впереди театра. Сегодня кто только может мелькнуть в сериале (я не говорю про их качество), тот идет туда. Бросают театр, обретают популярность, через эту популярность - многое другое. Они умирают как актеры, и театр для них потерян. Это в лучшем случае место, где лежит их трудовая книжка…

Следующий очень важный момент. Мне кажется, что пришло время не на словах, а на деле расставлять точки над "i": кто главней в театре — директор-менеджер или художественный лидер. Раньше, что бы ни происходило, в театрах предпочтение отдавалось творцам. И мы помним, какой урон был нанесен директорскому корпусу Петербурга, когда вышел закон о единоначалии. Единоначальниками стали творцы. Через год с этими творцами расстались, а люди уже ушли из директорского корпуса. Сегодня нехватка пяти-шести людей того поколения безумно сказывается.

Хороший директор-менеджер все-таки будет больше думать о том, как выжить, не испытывая чувства стыда за качество. Всегда были сложные взаимоотношения директора и худрука, нас, директоров, придавливали, теперь каждый доказывает, на что способен. По истечении времени это еще предстоит оценить.

Безусловно, очень важно, какие у тебя отношения с властью. В других странах, в Америке неважно, кто президент, есть преемственность политики. У нас все зависит от того, кто приходит во власть. Она может не любить музыку, но она обязана появляться в театре. Даже ради престижа. Театру важно, когда приходят известные, узнаваемые лица, — у публики сразу создается впечатление, что это не просто так, здесь что-то интересное. Как только власть не ходит, на театр не обращают внимания.

Когда я пришел в театр Музкомедии, четко ставилась задача, чтобы театр вернул былые позиции, чтобы не было стыдно за то, что он делает. Театр, который не выпускает четыре спектакля в год, мертвый театр. Актер должен быть постоянно в работе. Конечно, ему должно быть интересно. А в российском театре в последнее время очень любили говорить: «Как все плохо, как тяжело, как мы мало зарабатываем». Халтурили на стороне, линяли со спектаклей, при этом никто из театра не уходил. Труппа, безусловно, замусорена. При этом есть те, о ком театр должен думать все время. Но есть и те, кто должен плавно уходить, освобождать место следующим. Актер должен быть в нормальной физической форме, хорошо выглядеть, качественно петь. Я сторонник контрактной системы. В театре должно существовать ядро артистов, к которому добавляются артисты по контракту. Это могут быть актеры разных театров, разных жанров, если они нужны театру. Я вижу в этом перспективу и верю, что мы придем к нормальной человеческой контрактной системе.

Следующий аспект — школа стала учить хуже. Очень много в старшем поколении нашего театра тех, кто окончил театральный институт или консерваторию. Когда приходят актеры разных мастеров, не хватает ансамбля. Наш театр всегда отличало то, что ансамбль был. Артист не тянул одеяло на себя. Сегодня это чувство ансамбля безумно тяжело создается.

Плохо, что мы не обучаем новых артистов. А кто будет обучать? Человек, который не доказал, что он творческий лидер, никогда не сможет и обучить как следует, тем более в таком жанре. Во всем мире возросли требования к физической подготовке артистов. В нашем театре есть группа артистов, которые соответствуют европейскому уровню, а в чем-то и выше его. Об этом говорят многие режиссеры, с которыми мы работаем. В Будапеште на концерте, посвященном юбилею Кальмана, наши артисты не были чужеродными, публика их очень хорошо принимала.

Режиссура — тоже проблема. Как правило, те, кто ставит, показывают себя, а не конкретный материал - музыку, пьесу…

И еще. Когда в 1980-х годах был театральный эксперимент, театрам дали экономическую свободу. Сегодня мы дошли до идиотизма в регламентации расходов, мы свои деньги месяцами не можем получить. Мы обязаны объявить конкурс: кто должен написать музыку к «Сильве»! Кальман, Легар или кто-то еще!. Это бред! Есть же разница между заводом и театром в финансовых механизмах. Когда законы пишут те, кто ничего в этом не понимает, — это катастрофа.

За пятнадцать лет много чего произошло… Но я верю, что театры выживут, что оперетта нужна. Будем радовать публику. Подтягивать публику. Будем приглашать дирижеров, которые способны поднять музыкальную культуру театра. Будем двигаться вперед, несмотря на все трудности.


Георгий Исаакян

Начну с театра — в нем ведь и проходит жизнь. Последние пятнадцать лет — пятнадцать лет адской муки. Сравнительно защищенная советская система (жестко структурированная, когда, например, народному артисту была положена соответствующая зарплата и квартира) перестала существовать. В 1990-е годы все выживали, как могли. Дали свободу — живи, как хочешь и на что хочешь. Многие ушли из профессии, кто-то пустился на заработки в ночные клубы, кто-то уехал. Время выживания, черное время.

Прямой связи между общественно-экономической ситуацией и культурой нет. Можно вбухать большие деньги в богатый спектакль, а искусство будут творить такие, как Кантор или Гротовский, в нищете и подвалах.

В экономически трудное время в пермском театре появились спектакли, противоречившие времени, — Пушкиниана, «Пиковая дама», Баланчин. Пассионарно сумасшедший народ в театрах остался. Когда же появились деньги, нельзя сказать, что резко расцвело искусство. Мы продолжали делать свое дело, просто больше могли реализовать.

Что касается театрального процесса в целом, то это мейнстримные волны. Они не вырываются за черту моды.

Постмодерн — философское состояние мира. Все тексты кончились, и началось цитирование, возникло ощущение исчерпанности современного искусства. Что делать с хореографией, которая попробовала уже все изгибы и изломы? Что делать с музыкой - в быту мы до сих пор способны воспроизвести мелодии не позже «Служебного романа»… Что с живописью, которая из чего только не творит - слоновьи какашки уже на холст швыряли… Время деконструкции и повальной игры. Кто-то пытается складывать из чужих текстов свой, неожиданный, неповторимый… Постмодерн будет длиться, пока не наступит новая ясность. Какое-то время мне казалось, что она придет с религией. Не случилось, в религии оказалась немалая доля мракобесия.

Был период активного вхождения нашего отечественного искусства в мировой процесс. Потом оказалось, что они до сих пор чтят как Библию Станиславского и Мейерхольда, а для нас это вроде нафталин. Потом каждый из них пошел своим путем — Пина Бауш, другие… Оказалось, впрыгивать никуда не надо — и в мировой процесс. Ты же не родился французом или немцем, в твоем зале — россияне, и ты такой же…

По поводу театральной мысли и журнала. Мне жаль, что ушли многие люди, которые могли рефлексировать театральный процесс (Наташа Чернова - ее очень не хватает). Процесс рефлексии очень нужен, театру, искусству нужен собеседник, процесс искусства — в диалоге, а не монологе. Когда нет полноценного диалога, и искусство не развивается.

Уходят критики из процесса, а замены адекватной нет. Да еще происходит это в период подмены в сознании обывателя критики журналистикой. А на деле у них разные целеполагания. Критика — в ощущении процесса как движения, в умении услышать отголоски завтрашнего, в умении поставить явление в исторический ряд. Вот были критики у Мейерхольда — по их работам можно почувствовать аромат эпохи, писать историю. А по нынешним журналистским антраша это невозможно. Происходит общее смещение системы ценностей. Общество остается в убеждении, что если СМИ что-то не отобразили, то ничего и не было.

Последние осколки театральной мысли — толстые журналы, в том числе и «ПТЖ», — пытаются сохранить свою профессиональную территорию. Это работа подвижническая и мало признаваемая. Она вызывает агрессию. Ведь подвижник самим фактом своего существования укоряет: я смог, я делаю дело, почему бы и тебе не попробовать?..
Предыдущий материал | Оглавление номера | Следующий материал
© «Петербургский театральный журнал»
ptzh@theatre.ru